Paint It Black — The Rock Orchestra, Mitchel Emms, Tina Guo

— Ты? — Я ерзаю на стуле, который внезапно стал слишком колючим и неудобным.

— Ну, предположим, не совсем я, — соглашается Макс, но тут же важно добавляет: — Нашла служба, но ведь нашла же! Вот показания свидетеля, который говорит, что лично передавал Куприну деньги от разбоев.

Он протягивает через стол несколько листов печатного текста. За неимением иных вариантов, я смотрю на ровные линии, которые расплываются перед глазами, как полоски зебры. Буквы издевательски прыгают со строчки на строчку и сосредоточиться на смысле удается с трудом. Поняв прочитанное, я поднимаю на Максима удивленный взгляд:

— Он засекреченный? А я могу его допросить?

— Тебе это зачем, Алин? — недоумевает он. — Допрос есть. Указание на Куприна есть. Закрывай его и предъявляй обвинение. Завтра Влад тебе еще несколько рапортов по нему предоставит.

Я ошарашенно качаю головой. Пытаюсь сформулировать отказ так, чтобы в нем содержалось как можно меньше ругательных слов, но иные почему-то в голову не приходят. От необходимости отвечать прямо сейчас меня снова спасает звонок телефона.

— Отлично! — восклицает Гевельс в трубку, услышав от собеседника несколько отрывистых предложений. — Сейчас буду!

Что бы Максу ни сообщили, новость приводит его в небывалое возбуждение. Кажется, он от радости скоро взлетит к потолку, как надутый гелием воздушный шар. Делиться информацией он не собирается — не то от жадности, не то от необходимости снова срочно куда-то мчаться. Гевельс буквально впрыгивает в пальто и, не застегивая пуговиц, убегает, а я — остаюсь с допросом засекреченного свидетеля, приказом задерживать Куприна и мрачными мыслями. В противовес состоянию Максима, тяжесть моих раздумий по весу равносильна огромному киту и возвращаясь в кабинет я еле волочу ноги.

Наше расследование действительно было соревнованием, хоть и негласным. Каждый тянул за свои ниточки и искал разгадку связи разбоев с МИГ. То, что я не просто оказалась последней, а вообще не справилась с задачей, расстраивает не так сильно, как осознание, что Куприн или Костя могли солгать. А если врет свидетель — мне придется нарушить слово и предъявить Василию обвинение. Ощущение тотальной несправедливости настолько паршивое, что расплакаться хочется.

— Алин, всё нормально? — окликает Осипов у дверей кабинета. — Ты чем-то расстроена?

Вижу, что Даня спрашивает не для галочки. Проявляет искреннее участие. Кому-то другому я может и не ответила бы, но с ним успела сблизиться за время совместного расследования:

— Как думаешь, чем мне грозит невыполнение указаний руководителя следственной группы?

Осипов задумчиво чешет шею и входит в кабинет следом за мной. Скворцова нет и можно говорить не таясь. Я бросаю допрос засекреченного свидетеля на стол с такой брезгливостью, словно он заразный и устало опускаюсь в кресло.

— А чем тебе Гевельс не угодил? — Даня подходит к окну и с интересом разглядывает снежинки на стеклах.

Чем бы Захар их ни клеил, краска протоколов поплыла, сделав бумагу грязно-серой. Пожалуй, это даже придало украшениям натуральности — снег на обочинах дороги точно такой же. Я откидываюсь на спинку кресла и раскачиваюсь, отталкиваясь от пола ногой:

— Он хочет, чтобы я привлекла к ответственности Куприна на основании показаний засекреченного свидетеля.

— А ты разве не хочешь? Мне казалось, что ты всё это время только и думала о том, как упечь его в изолятор, — не обнаружив в снежинках ничего впечатляющего, Данил оборачивается ко мне. — Если кто-то из нас и должен был победить в этой эстафете, так это ты.

Неудивительно, что он тоже подхватил соревновательный азарт и даже делал ставки. И ведь я действительно когда-то мечтала упечь Василия за решетку хоть за что-нибудь. Сейчас, наоборот, всеми способами сопротивляюсь.

— Передумала, — вздыхаю я и нахожу еще одно логичное объяснение: — И не уверена, что этому свидетелю можно доверять. Дело по разбоям объемное. Среди составов — организованная группа. Само-собой, те, кого удалось поймать спят и видят, чтобы первыми заключить досудебку. Но не всем есть кого сдавать.

— А что значит немного лжи, когда на другой чаше весов возможность вполовину скостить срок наказания? — усмехается Осипов, легко догадавшись, к чему я клоню. — Но, знаешь, Макс скорее всего уже сам сто раз всё это проверил через службу. Сама подумай, какой нагоняй он как руководитель получит в случае ошибки? Так что я бы на твоем месте не волновался.

Может и так. Но для волнения у меня есть масса других причин. Обещание Куприну, например. Убежденность в неправильности происходящего. Необходимость смотреть в глаза Семенову после того, как вопреки его стараниям и просьбам отправлю Василия в изолятор.

— Не грузись, Алин, — Даня подходит ближе и ободряюще похлопывает меня по плечу. — Я ведь тоже сначала приуныл: ведь до появления Гевельса именно меня считали лучшим следователем отдела. Но в конце концов и я признал, что с амбициями Макса мне не тягаться, усмирил свой синдром отличника и просто работаю.

Легко могу представить, как сложно было ему конкурировать с Максом. Он ведь действительно эдакий «сын маминой подруги»: одет с иголочки, во всём первый, всё ему удаётся и всё получается. Гевельс едва успев прийти выселил Осипова из кабинета, не переживая о том, насколько по-хамски это было.

— Ты и так лучший следователь отдела, Дань. — Я неуверенно улыбаюсь, впервые демонстрируя улыбку кому-то кроме Семенова. — Максим, конечно, адски продуктивен, но ты зато куда человечнее, а он на бездушного робота похож. К тому же, Гевельс скоро вернется в управление и все станет как раньше.

— Ты уйдешь вместе с ним? — спрашивает он, проигнорировав мой неуклюжий комплимент.

— Не знаю. — Закусываю губу, понимая, что у меня до сих пор нет на его вопрос однозначного ответа.

Хочется поговорить с Костей прямо сейчас, но я никак не могу себе этого позволить. Телефон скорее всего тоже прослушивают, а мессенджеров, в которых Семенову можно было бы написать, не боясь, что о переписке узнают, у него нет. Не в отдел же мне к нему идти? Хотя, почему бы и нет?

О том, куда собралась меня, к счастью, никто не спрашивает и в выдуманных отговорках нет необходимости. Я просто молча сбегаю из отдела, быстро прыгаю в непрогретый Гелендавген и, дрожа от холода, выруливаю с парковки.

Терпеть не могу неопределенность, а сейчас она обвилась петлей вокруг шеи, и с каждым днем затягивается, становясь всё уже и уже. Тихомиров, намекающий, что на свободе остался кто-то еще, виновный в убийстве Ри. Отец, который так и не позвонил из больницы. Семенов и наши недо-отношения. Ситуация с Куприным и МИГ. Сверхпродуктивный Гевельс. Еще немного — и дышать станет нечем.

У отдела полиции парковка тоже заставлена в два ряда, но я встаю в третий и привычно подпираю своей машиной Костину Камри. Мороз на улице не располагает к долгим прогулкам. Я прячу нос в ворот пальто, потому что забыла шарф в кабинете, и спешу в отдел полиции. А оказавшись у дежурной части внезапно осознаю, что понятия не имею, где вообще кабинеты оперативников отдела по расследованию тяжких преступлений.

Действую методом исключения: цокольный этаж занимает изолятор, на первом — экспертный отдел, на третьем — следствие. Остаётся второй. Но и на втором какое-то время приходится гулять, разглядывая таблички на дверях и прислушиваясь к приглушенным голосам за ними. Знакомые фамилии на табличках появляются ближе к концу коридора: Родионов, Мищенко, Гвозденко, Кузнецов, Толоконцев и Веремеев.

Костин кабинет оказывается последним. На потертой надписи рядом с ним значится «Старший оперуполномоченный по ОВД Семенов К. А.» Начальником отдела он стал давно, но до того, чтобы сменить табличку на более актуальную руки не дошли. Это очень похоже на Костю: главное — работа, остальное — мелочи. Я усмехаюсь несмотря на то, что тревожность никуда не ушла.

За дверью кабинета Семенова тоже слышны голоса. Если судить по их количеству, там скорее всего собрался весь его отдел. Мужчины шумно обсуждают план предстоящей реализации, попутно о чем-то шутят и в голос ржут, как стадо диких коней. Совещания следователей проходят куда скучней, а это веселье легко может затянуться надолго, поэтому, коротко выдохнув для решительности, я стучу и открываю дверь.

При моем появлении веселье стихает, словно кто-то резко выключил его рубильником. Внутри воцаряется тишина, как на кладбище. Сидящие за длинным столом сотрудники уставились на меня, как на привидение, Гвозденко и Родионов даже рты приоткрыли. Но я смотрю на Костю, застывшего во главе стола над какой-то схемой. За правое ухо Семенова заправлен карандаш, рукава рубашки закатаны, а на лице застыло крайне озадаченное выражение. И всё же, первым от шока оправляется именно он:

— Родионов, ты за старшего, — бросает он, выходит из-за стола и направляется ко мне.

Несмело улыбнувшись остальным вместо приветствия, отступаю обратно в коридор. Только сейчас начинаю понимать глупость и опрометчивость своего прихода сюда. Стоило дождаться вечера, а потом найти возможность поговорить, не привлекая лишнего внимания. Костя напряжен и серьезен — наверняка думает о том же и сейчас отчитает меня за безрассудство.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает он, как только дверь кабинета отделяет нас от его любопытных подчиненных.

Семенов обеспокоенно осматривает меня — тоже считает, что единственной причиной прийти сюда могла стать потеря, скажем, руки или ноги. Но мои ноги и руки на месте. А вот голову я, кажется, всё же потеряла.

— В порядке. Просто хотела поговорить. — За непонятное смущение и абсолютно несвойственную застенчивость хочется саму себя стукнуть по лбу. — Это не срочно. До вечера подождет. Ты, наверное, занят.

Убедившись, что я и правда явилась к нему в полном комплекте, не произошло никаких природных катаклизмов и зомби-апокалипсисов, Семенов мягко усмехается:

— Не настолько. Идем, Мальвина.

Он направляется к одной из дверей на противоположной стороне коридора. На ней нет таблички и вообще никаких опознавательных знаков. Замок не заперт, но, пропустив меня внутрь, Костя звякает щеколдой, закрывая нас изнутри.

— Здесь нет прослушки и можно говорить спокойно, — объясняет он, но когда я с любопытством осматриваюсь, в этом объяснении отпадает необходимость.

Кабинетом мрачную комнату, с облупившейся краской на стенах, можно назвать с большой натяжкой. На окне целых две решетки: одна больше напоминает мелкую металлическую сеть, другая — добротная, кованая. Из мебели лишь пара стульев, каждый из которых с отрывом обошел бы стулья для посетителей следственного отдела по неудобности. Они стоят в центре комнаты друг напротив друга и один зачем-то металлическими скобами прикреплен к полу. Прежде мне не приходилось бывать в подобных местах:

— Это… — пытаюсь подобрать подходящее определение. Взгляд спотыкается на брошенных на подоконнике наручниках и кроме слова «пыточная» ничего другого в голову не приходит.

— Это — место, где мы можем поговорить, — с нажимом повторяет Костя, но смягчает свои слова новой усмешкой. — Ты ведь для этого пришла.

Для этого. Но сейчас замираю напротив Семенова, понимаю, что не продумала никакой тактики и стратегии этого разговора. Просто примчалась к нему, руководствуясь чувствами, вместо путеводителя.

С чего я вообще взяла, что он станет мне помогать? Наверняка, как и в прошлый раз займет сторону Куприна и Князевой. Но если тогда я хотя бы была уверена в своей правоте, то сейчас сама себя ненавижу за эту неловкость и непонятную уязвимость перед Костей. От этого в груди всё дребезжит, словно там бесконечно трезвонит будильник. До боли закусываю губу, пытаясь собраться с мыслями. Может проще вообще трусливо сбежать? Но от спасительного побега меня теперь отделяет Семенов и закрытая на массивную щеколду дверь. Он делает шаг ближе и, осторожно касается пальцами моего подбородка, заставив поднять на него глаза:

— Ну чего ты, Мальвина? — голос у него сейчас непривычно ласковый. — Скажи, что случилось? Обещаю: я помогу.

Между нашими взглядами снова невидимая ниточка. Когда Костя так смотрит, это действует убедительней любых пыток и скрывать от него что-то становится невозможным. Сглотнув, с убитым видом признаюсь:

— Служба нашла засекреченного свидетеля, который указывает на связь Куприна с МИГ и новыми разбоями. Завтра добавятся рапорты. Гевельс дал указание задержать его и предъявлять обвинение.

— Хм-м-м. — Ему требуется время, чтобы понять всю противоречивость ситуации. — А ты?

— А я обещала Василию, что не стану этого делать… — осекаюсь, вспомнив о своем решении не рассказывать Косте о визите к Куприну. Нужно быть совсем идиоткой, чтобы вот так глупо саму себя выдать.

Семенов это понял, но не говорит ничего. Не выражает удивления или недовольства. Просто смотрит и ждет, пока я продолжу незаконченное предложение. Или ждет, что я признаюсь в своем знании тайн его прошлого? Что снова обвиню в чем-то? Обзову? Решу осуждать? Вряд ли.

Я ведь только сейчас догадалась об очевидном: Куприн не просто никогда не пустил бы меня на порог своей квартиры. Он еще и никогда не стал бы откровенничать со мной, если бы Семенов прямо его об этом не попросил. Он хотел, чтобы я знала. Просто предпочел не рассказывать сам. Это — тоже доверие. Единственный минус в отсутствии возможности сказать Косте, что я оценила этот жест. Приходится принимать правила игры и благодарить его иначе. Косвенно.

— И я не стану, — собравшись с мыслями продолжаю я. — Ну влепят за это дисциплинарку, но когда меня волновали такие мелочи?

— Станешь. — Семенов спокоен, словно проблема, о которой я ему только что рассказала — и не проблема вовсе. Он задумчиво наматывает прядь моих волос на указательный палец и смотрит прямо в глаза. — Потому что, если этого не сделаешь ты, сделает кто-то другой.

Я пожимаю плечами, случайно коснувшись его ладони:

— Вот и пусть делает.

— Нет, Мальвина. — Он качает головой. — Еще не хватало, чтобы Герпес тебя в чем-то подозревать начал. Говорит задерживать, значит задерживай, только пусть письменные указания даст.

То, что он ставит мои приоритеты выше приоритетов Куприна льстит, но мне всё равно не нравится предложенный вариант. Поймав его руку, я переплетаю наши пальцы:

— Я так не могу, Кость. И не отправлю в изолятор человека, которого считаю невиновным.

Костя негромко смеется. Наверное, тоже вспоминает, как я из мести готова была привлечь Василия к ответственности за все что угодно. Сама не знаю, почему я теперь его жалею. Наверное, после того разговора я просто поняла, что Куприн тоже человек. Со своим багажом проблем и ранящих воспоминаний. Я не простила его, но поняла.

— Отправишь, — настаивает Семенов и снова становится серьезным, гладит большим пальцем тыльную сторону моей ладони. — Не спорь, пожалуйста. Просто сделай, как я говорю, хорошо?

Я всё ещё не согласна, но комбинация из поглаживаний, пронизывающего взгляда и пряного аромата осени не оставляет выбора. Киваю, хотя коктейль из противоречивых чувств никуда не делся. Дребезжание невидимого будильника в груди усиливается до такой степени, что я зажмуриваюсь. Эта слабость перед ним мне совершенно несвойственна и ощущается так, словно мой эмоциональный диапазон, сравнимый с объёмами чайной ложки, внезапно разросся до размеров целого моря. Поняв это, Костя без лишних просьб притягивает меня к своей груди:

— Все будет хорошо, Мальвина. — По спине скользит его ладонь, и я снова жалею о том, что на мне пальто. Уткнувшись носом в форменную рубашку, я дышу глубоко и часто. А Семенов веско добавляет: — Я со всем разберусь.

Оказывается, для того, чтобы отключить беспрестанно трезвонящий будильник, нужно была последняя фраза. Теперь внутри тихо, но пусто. Так лучше. Теперь я справлюсь. Приходится усилием воли взять себя в руки и нехотя отстраниться. И так Костю от работы отвлекла. Вспоминаю о еще одной детали, которую забыла ему сообщить:

— Скворцов вряд ли причастен к убийству Кузина.

— Боюсь даже представить, каким способом ты пришла к этому выводу, — смеется Костя. — Но Мищенко тоже не имеет к убийству отношения.

Фантазия живо рисует Макара привязанным к одному из стульев этой переговорной-пыточной. Несколько раз моргнув, чтобы это развидеть, я тоже не решаюсь спрашивать Семенова о том, как он установил невиновность Мищенко. Разобрались и ладно. Тем более, есть более насущные проблемы:

— А кто тогда имеет?

— Пока не знаю, — с досадой признает Костя. Но природный оптимизм не позволяет ему падать духом: — Позже обязательно выясню. А тебе просто нужно отдохнуть. Хочешь, кто-нибудь из моих ребят отвезет тебя домой?

Семенов прав. Бессонные ночи и переживания сказались на мне не лучшим образом. Неспособность контролировать эмоции — самый яркий из индикаторов усталости. Но я нахожу силы на благодарную улыбку:

— Не нужно, я на машине.

Пока дверь закрыта, я всё ещё надеюсь на поцелуй. Хотя бы короткий и целомудренный. Разве Костя стал бы просить Куприна о разговоре со мной, если бы я совсем ничего для него не значила? Но если значу, то что вообще между нами происходит? Снова долгий взгляд, тянущий невидимые нити. Снова многозначительное молчание. Снова сердце отбивает неровный ритм. Снова не поцелуй.

— Ты умница, что все рассказала мне. Береги себя, Мальвина. — Семенов проводит пальцами по моей щеке. — И сделай, пожалуйста, так как я попросил.

Он отворачивается, щелкает замком и выходит в коридор первым. Коротко и смазано попрощавшись, я тоже отворачиваюсь и покидаю отдел. Противоречивых чувств теперь еще больше, но их полярность сменилась. Я привыкла всегда и во всем полагаться только на себя. Не перекладывать свои проблемы на кого-то. Но, кажется, сейчас и правда устала настолько, что в этом возникла необходимость.

Это так странно: плачут обычно от горя или обиды. Глупо плакать от нежности и необъятной благодарности, но вернувшись в машину я с трудом сдерживаю слезы.