Gangsta’s Paradise — 2WEI

С утра узнаю, что Гевельс снова меня искал, но в который раз уехал куда-то с Барышниковым, предупредив, что вернется после обеда. Мне даже интересно становится, о чем таком важном Макс второй день пытается со мной поговорить, но ненадолго. В его отсутствие в отделе спокойней. Даже атмосфера всеобщей напряженности и отчуждения немного ослабла. Время течет медленней, словно кто-то поставил его на паузу, а необходимость нестись куда-то сломя голову исчезла. Работа никуда не делась — в ней следственный отдел никогда не испытывает недостатка, но выполнять ее прямо сейчас не хочется.

Мы с Осиповым расслабленно обсуждаем дела за утренним кофе. Бывший кабинет Серегина завален пирамидами ящиков с документами, на одной из которых я и устроилась:

— Ты так и не нашел связь Чернышевского с разбоями?

С тех пор, как Мирон Чернышевский оказался в изоляторе по подозрению в убийстве репортера местной газеты, задач у Данила прибавилось, но по крайней мере Макс теперь не поддевает его ежедневно необходимостью усерднее искать доказательства.

— Прямую — нет. — Осипов с задумчивым видом делает из кружки несколько глотков. — Но не так давно он пытался передать младшему Богачеву письмо из изолятора. Его, естественно, перехватили и прочли сотрудники службы. Мирон писал, что ситуация стала очень опасной и просил Арсения быть осторожней. А фраза «если кого-то из них выведут на чистую воду, они легко могут утащить за собой нас» наводит, знаешь ли, на определенные мысли.

Чернышевский настоятельно просит Богачева быть осторожней, а Семенов настоятельно просит об этом меня. И мотивы Чернышевского мне даже яснее Костиных. Семенов ведь готов меня отпустить, но почему-то не готов поцеловать. При этом умудряется прикасаться и смотреть настолько недвусмысленно, что я потом пол ночи не могу уснуть. Его поведение стало для меня понятным во всем, кроме одного: наших отношений. Их теоретически нет, но фактически — между нами снова искрит так, что можно жарить зефир на палочках.

— И кем, по-твоему, могут быть эти таинственные «они»? — Я флегматично размешиваю ложкой мёд, успевший осесть на дно. — Рэкетирами?

— Ну а вдруг? — Даня пожимает плечами. — Мне кажется, больше некому. Макс последние дни с утра до ночи в службе безопасности пропадает. Вернется — расскажет, что выяснил.

Настрой Гевельса был известен мне и без того — посадить всех и как можно быстрее. Его задело, что Осипов первым отправил в изолятор Чернышевского. Макс реагирует так, словно всё это — соревнование, из которого он обязательно должен выйти победителем. Как-будто ему за это приз обещали. Его приз — возвращение в управление. Мой должен быть таким же, но у меня внезапно оказалось в этом городе куда больше незакрытых гештальтов.

С отсутствующим видом бреду к себе, пытаясь представить, что предприму, если дело МИГ внезапно раскроется и необходимость здесь работать исчезнет. Уеду? Или снова найду причину остаться? Костя обещал на этот раз отпустить меня и не вмешиваться, а он всегда исполняет обещания. Неужели исполнит и вычеркнет меня из своей жизни вот так просто? Забудет? Мысли об этом заставляют мрачнеть.

Настолько глубоко погружаюсь в них, что, вернувшись в кабинет не сразу замечаю Захара у своего стола. Он тоже не сразу замечает меня — стоит, склонившись над оставленной на краю стопкой документов и, с шуршанием перебирая листы, что-то внимательно в них высматривает.Для того, чтобы сориентироваться в ситуации, мне хватает мгновения. В следующее — я оказываюсь рядом и, заламываю соседу по кабинету руки за спину.

— А-а-а-а-ай! — непривычно высоким голосом визжит он, падая грудью на стол — так мышцы тянет куда меньше. — Малина, ты совсем…

Дергаю его руку еще выше, и оскорбление обрывается новым криком боли, который я заглушаю:

— Это ты совсем сдурел, Скворцов! — Свободной ладонью я давлю Захару на шею и заставляю уткнуться носом в разворошенную стопку документов. — Какого рожна ты забыл на моем столе?

Теперь уже Захар пищит, как принтер, зажевавший листок бумаги. В этих звуках не разобрать никакой конкретики. Приходится ослабить давление на шею, но руку из захвата я все равно не выпускаю.

— Говори! — Грозно приказываю я. — Признавайся, что ты здесь искал?

— Ничего!

Времена, когда я могла испытывать только ярость и печаль бесследно прошли. Их сменили новые эмоции: незнакомые и яркие, но сейчас гнев вспыхивает в груди с такой готовностью, словно только и ждал момента снова мне понадобиться, клокочет в горле миллионом невысказанных обвинений. Еще вчера в то, что Захар может быть пособником убийц Кузина не верилось, а сейчас налицо доказательства реальности такого варианта. Что если Скворцов и правда передает информацию тем, кто в действительности стоит за разбоями?

— Не ври! Сейчас же говори правду, или пожалеешь!

Не нужно повышать голос, чтобы он звучал зловеще. Настоящие угрозы не выкрикивают — их шипят и рычат. Этим навыком я давно овладела в совершенстве. Скворцов явно воспринимает меня в серьез, у него розовеют щеки и нос морщится от боли:

— Я уже жалею! — скулит он. — Что сижу с тобой, Малина, в одном кабинете!

— Что ты искал на моем столе⁈ Отвечай!

Ярость застилает глаза. Это Захар передал убийце Кузина информацию о том, что я вышла на его след, а раз так — жалеть этого доносчика незачем. Я выпускаю руку Скворцова из захвата, но лишь для того, чтобы, резко дернуть и развернуть его. Повалив противника на стол, я локтем передавливаю ему шею и нависаю сверху:

— Кому ты рассказал о Кузине?

— Я никому… ничего…

Взгляд у него настолько затравленный и искренне-удивленный, что гнев сам собой стихает. Как шторм, который только что бушевал, а теперь отступил, оставив после себя песчаный берег с выброшенными на него рыбами. Ослабляю хватку. Захар, судорожно и часто дышит, пытаясь восстановить доступ кислорода. Сознание невольно сравнивает его с такой рыбой — бестолково открывающей и закрывающей рот. Я выпрямляюсь и, скрестив руки на груди, наблюдаю за Скворцовым. Даю понять, что если он хочет начать оправдываться — самое время.

— Малина, я вообще не понимаю, о чем ты, — боясь пошевелиться бормочет Захар. — Я искал на твоем столе черновики. У меня бумага для принтера снова закончилась, а Крылов срочно требует объяснение по жалобе на волокиту.

— Допустим, — киваю я, но продолжаю скептически щуриться. — Но ты слышал о том, как Мищенко говорил о Григории Кузине, а потом его убили!

— Мищенко⁈

Скворцов с искренним недоумением всё еще лежит спиной на моем столе. Кажется, это и правда не он. Такой идиотизм ни один актер не разыграет, а значит — это неотъемлемая часть Захаровского характера.

— Придурок! — выплевываю я. — Кыш с моего стола, и чтобы больше не смел к нему подходить!

Он нервно кивает и сползает со столешницы. Пятится назад, словно боится, что я передумаю и нападу со спины. Кажется я немного перегнула с агрессией, и Захар считает меня ненормальной. Но, во-первых, он в своих суждениях не далек от истины, во-вторых, мое мнение о нем ничуть не лучше. В-третьих, таким образом я только что исключила Скворцова из списка подозреваемых в предательстве, так что пусть еще спасибо скажет.

— Я теб-бя б-боюсь, Малина, — заикаясь признается он, оказавшись у своего стола на безопасном от меня расстоянии. — И нифига не понял.

Недостаточно боится, раз продолжает называть Малиной. Поэтому, не прекращая сверлить его взглядом, предупреждаю:

— Если я только узнаю, что ты солгал, Скворчонок…

Некоторые угрозы следует оставлять незаконченными, позволяя жертве проявить фантазию. Люди так устроены, что легко додумывают самые страшные концовки сами. Подтверждая это правило, Захар судорожно сглатывает.

Вижу, что Скворцов готов заверить меня в собственной честности, но сделать это ему не дает резко распахнувшаяся дверь кабинета:

— Алина? — убедившись, что я на месте и не занята работой с людьми, Гевельс просит: — Зайди ко мне. Есть разговор.

После этого дверь снова закрывается, а мы с Захаром все еще стоим и смотрим друг на друга. Он — опасливо. Я — зловеще. Это еще одно правило: угрозу следует закрепить. Позволить ей остаться в памяти глубоким рубцом. Стать неизгладимым отпечатком, чтобы тот, кому угрожаешь, впредь и помыслить не мог поступить неверно. Убедившись, что Скворцов усвоил урок, я ухожу.

Рассчитываю увидеть с Максом Данила — обычно мы собираемся на совещания втроем, но в кабинете Гевельс один.

— Проходи, садись, Алина. — Коллега неаккуратно бросает на спинку кресла темно-синее пальто и щелкает кнопкой чайника. — Кофе будешь?

— Не хочется.

Устраиваюсь в кресле для посетителей и стараюсь не думать о том, что невиновность Скворцова косвенно подтверждает вину Мищенко. Макар ведь сам мне помог. Какой смысл был сообщать мне о Кузине, если можно было просто солгать, что ничего не получилось? К чему так усложнять? А что, если убийство Григория не связано с тем, что я вышла на него? Может причина в другом?

— В общем так, Алина, — начинает Гевельс, расстегивая пуговицы на пиджаке, и я настораживаюсь. Старательно переключаю на него внимание, потому что с таких слов обычно начинаются манипуляции, мне ли не знать. — Доказательства вины Богачева у меня уже есть и со дня на день я отправлю его в изолятор.

Что же, это должно было когда-нибудь произойти. Все когда-нибудь подходит к концу. Я ведь и сама сегодня думала о скором отъезде, после того, как Данил рассказал о перехваченном письме Чернышевского. Но всё же осторожно уточняю у Макса:

— Доказательства причастности к разбоям?

— В том числе, — уверенно кивает он. — Есть пара исполнителей, которые на него указывают. Осталось лишь закрепиться еще немного, но Арсения так плотно пасут, что это вопрос времени. Недолгого времени. И сейчас — дело за тобой и Куприным.

Постукиваю пальцами по столу. Взвешиваю необходимость делиться с Максом информацией. Когда-нибудь в любом случае пришлось бы ему все рассказать, но я представляла это не так. Думала, что сама раскрою убийство Кузина, найду его связь с организаторами разбоев и предъявлю результат Гевельсу, поставив перед фактом. Так было бы, если бы моя ниточка оказалась верной, но выходит, я ошиблась. Возможно, Кузина вообще убил кто-то, не связанный ни с МИГ, ни с разбоями, ни с рэкетом. Другой враг или подельник по прошлым преступлениям.

— Куприн непричастен, — произношу я, смело выдерживая взгляд Макса из-под нахмуренных бровей.

— С чего такая уверенность? — Гевельс даже с кресла привстает, нависая над столом.

Ему тоже известны правила угроз, но проблема в том, что я никак не могу рассказать ему о причинах своей убежденности. Потому что знаю: Макс не станет церемониться. Он со спокойной совестью привлечет Семенова к уголовной ответственности за убийство старшего-Богачева. Или Куприна, если он не лгал и в действительности готов взять вину за произошедшее. Или меня, за то что уничтожила доказательства из дела и из архива. Бли-и-и-ин.

— Интуиция, — коротко отвечаю я, жалея, что актриса из меня никакая и Гевельсу заподозрить моё вранье ничего не стоит.

К счастью, у него звонит телефон, обеспечив мне почти минуту короткой передышки. Возможность прийти в себя и изобразить на лице непроницаемую маску. И когда Макс кладет трубку я смотрю на него с такой искренней невозмутимостью, что не поверить сложно. Но прищур у Гевельса все равно скептический:

— Интуиция, — пискляво и непохоже передразнивает он. — Знаешь, Алина, когда ты сама вызвалась ехать к нему, я ждал совершенно других результатов. А получил в итоге проваленный обыск, отсутствие связи с МИГ и теперь вообще — заявления о непричастности!

— Ну это логично предположить, если мы не нашли никаких подтверждений. — Ничуть не смутившись его раздраженным тоном я развожу руками.

Я не трусливый Скворцов и угрожающий тон Гевельса не производит на меня должного впечатления. Или он просто правил угроз не соблюдает. Это не так уж важно. Хочет предъявлять обвинения Богачеву или Чернышевскому — пожалуйста, а Куприну действительно предъявить нечего. В конце концов, если уж я с этим смирилась, то и Макс смирится. Надеюсь. Когда-нибудь.

— Не мы, — Гевельс поджимает губы и указывает на меня пальцем: — а ты, Алина!

— Хорошо, пусть будет «я». — Пожав плечами я хмурюсь. — Какая разница кто их не нашел, если их в принципе нет?

— Разница есть, — отчеканивает он и, скрестив на груди руки, хвастливо заявляет: — Потому что доказательства есть. Ты их не нашла, но нашел я.

Гевельс не соблюдал правила угроз. Почему тогда у меня только что вспотели ладони и сердце ударило в грудную клетку, как в колокол?