Ash in Your Eyes ~ Dark Romance — drunken night

Вечер — слишком растяжимое понятие для человека, работающего практически круглосуточно. Машины Семенова нет на парковке — последней из машин соседей, а его самого нет дома, хотя давно стемнело. Время в ожидании растягивается, создавая ощущение, что стрелки часов остановились на месте, и я бесцельно слоняюсь по комнатам, стараясь не выглядывать в окно ежесекундно.

Ближе к одиннадцати, нахожу наконец полезное занятие. Готовлю тесто для миндального печенья и убираю в холодильник. Ставлю в гриль несколько горячих бутербродов. К моменту, когда знакомая Камри паркуется в узкий просвет между Гелендвагеном и бордюром, в термос уже налит крепкий чай с медом, а бутерброды завернуты в фольгу, чтобы не остыли. Я накидываю на плечи вязаный кардиган и выхожу в подъезд. В руках — крафтовый пакет, в глазах — ожидание, на губах — улыбка, которая, как я успела заметить, появляется сама, когда я вижу Семенова или даже просто думаю о нем. Как ее убрать-то теперь?

— Давно ждешь? — Заметив меня на лестничной клетке, Костя тоже улыбается.

Сегодня он не идет к себе, и мы сразу поднимаемся по ступенькам. О том, что в последние пару часов я не находила себе места от нетерпения, ему знать не стоит. С легкостью вру:

— Нет. Сама недавно приехала.

Костя привычно открывает дверь на крышу, достает из кармана фонарик и освещает полумрак. Я не уловила момент, когда это место превратилось из заброшенной, продуваемой всеми ветрами комнаты, в тайное убежище, в котором мы с Семеновым можем поговорить без риска быть услышанными. Деревянные перекрытия, пыльные ящики, морозный узор на оконном стекле — всё это кажется знакомым и даже по-своему уютным. Оказывается, уют — тоже растяжимое понятие. В заставленной антиквариатом огромной квартире Куприна мне было тревожно, а здесь — спокойно и хорошо. Уют создают не вещи — люди.

— Ну что, Мальвина, — Семенов подходит к одному из продолговатых ящиков и, упершись ладонью, проверяет на прочность. — Рассказывай первая, что успела узнать?

Убедившись, что ящик выдержит его вес, Костя удобно устраивается на нем. Ставит рядом кожаный портфель и фонарь. Выжидательно смотрит. А я понимаю, что рассказывать о визите к Куприну не стану, но, кроме этого, хвастаться практически не чем. Бутербродами разве что:

— Ты голоден? — Не дожидаясь ответа, я протягиваю ему пакет с едой. Откручиваю от термоса крышку и наливаю в нее чай для себя.

Жадно втянув носом аромат бутербродов из пакета, Костя довольно хмыкает:

— Обалдеть, Мальвина. Если бы твоя первая попытка была такой, мы бы ею и ограничились.

Виновато пожимаю плечами — признаю, что в прошлый раз не отличилась догадливостью. Понимание пришло ко мне только вчера, после откровений Куприна. Сейчас мне рядом с Семеновым куда проще. Он с аппетитом ест, шурша фольгой, а я отпиваю чай, чтобы спрятать улыбку. Честно признаюсь:

— Я совсем запуталась. Верю, что Василий не причастен к новым разбоям, но понятия не имею, кто тогда их организует? Кто убил Кузина? И зачем? Судя по твоим рапортам, установить ничего не удалось, а значит у меня для тебя плохие новости.

— То есть ты допускаешь, что я тоже запутался. — Прожевав, Семенов тянется за чаем и, взяв у меня стаканчик, делает несколько больших глотков. Усмехается и с картинным закатыванием глаз добавляет: — Конечно, когда я вообще дела раскрывал? У меня же отдел ленивых придурков, а сам я — самолюбивый и тщеславный позёр!

Так и знала, что он не только не забыл эти обвинения, но и записал где-нибудь, чтобы припоминать мне до конца жизни. Я могла бы тоже закатить глаза, но не стану. Усаживаюсь вместо этого на ящик с ним рядом.

— Один из твоих ленивых придурков мне недавно очень помог, поэтому я беру свои слова о твоем отделе назад. — Шутливо поддеваю его плечом, едва не расплескав при этом остатки чая. — А ты сам хвастался, что лучший из оперов. И я с этим согласна. Поэтому возлагаю на тебя большие надежды, Семенов.

— М-м-м-м, как же приятно это звучит. — Он достает из пакета и разворачивает второй бутерброд. — Прямо музыка для моих ушей. Повторишь это еще раз, Мальвина?

— Может быть. Только после того, как ты расскажешь, что успел узнать.

Я ведь уже поняла, что в отличие от меня, Костя добился в этом деле серьезных успехов. Иначе не стал бы относиться к нему так несерьезно. Поэтому наливаю себе еще чая, пью и жду. К счастью, Семенов не планирует долго держать меня в неведении:

— С Кузиным мы должны были встретиться в день его гибели. — Он расстегивает замок куртки и поворачивается ко мне. — Григорий был важным связующим звеном с рэкетирами, но ты и сама об этом знаешь.

Киваю и протягиваю ему чай. Сижу, затаив дыхание. Мы снова так близко, еще и пьем из одного стакана. Семенов пахнет осенью и медом, а я вот-вот узнаю правду о деле. Усталость отступает, сменяясь приятной расслабленностью и осознанием, что мне просто хорошо сидеть вот так, рядом с Костей и слушать его голос. Но, кажется, от улыбки у меня вскоре заболят губы или щеки.

— После осмотра я вспомнил о твоих советах и вызвал знакомого кинолога, без протокола, — продолжает он. — Собака дошла до дороги и потеряла след — скорее всего убийца сел в машину или такси. Зато на обочине осталась гильза.

Надеть кардиган было не самой лучшей идеей — ветер продувает его насквозь, заставляя ежиться. Но я слишком увлечена рассказом, чтобы придавать этому значение. Я хмурюсь. Скрыть скепсис не получается:

— То есть убийца просто так взял и выкинул гильзу там, где ее мог найти кто угодно?

— А кто говорит про просто так? — Заметив, что я мерзну, Семенов снимает куртку и накидывает так, чтобы она прикрывала спины нам обоим. — Нюанс в том, что это гильза от патрона СП-4 — такие используют для стрельбы из бесшумных пистолетов. У этих патронов особая конструкция и гильза даже после выстрела остается травмоопасной из-за пороховых газов, запертых внутри под давлением.

Прижимаюсь к теплому Костиному боку, пытаясь уловить суть сказанного и понять к чему он клонит:

— Получается, такая гильза может взорваться?

— Шанс минимален, но возможен при сжатии, нагреве или механических повреждениях. В нашем случае выпал какой-то из этих вариантов.

Бутербродов не осталось, а чай почти выпит. Делаю мысленную заметку в следующий раз приготовить побольше. Семенов скользит ладонью по моей талии притягивая еще ближе. Теперь ветра и холода можно не бояться. Бояться приходится только одного — перестать здраво соображать от этой близости. К осени и меду добавился тонкий аромат лосьона, геля для душа и еще чего-то неопределяемого, но очень притягательного.

— Значит теперь мы знаем о том, из чего застрелен Кузин, — бормочу я, уткнувшись носом в форменную рубашку. — Но как теперь понять, кем и почему? Или ты и это разгадал?

— Патроны СП-4 очень специфические. Такие использовались в оружии спецподразделений или разведчиков, — объясняет Костя, а его дыхание щекочет макушку.

— Куприн любит книги про разведчиков, — вспоминаю я, но Семенов с усмешкой обрывает поток новых подозрений, пока они не успели оформиться в моей голове:

— Отстань ты уже от Куприна. Скорее всего здесь просто замешан кто-то из правоохранителей.

Гевельс тоже так думает, а значит, скорее всего, и он, и Костя, правы. Но что-то подсказывает, что Семенов вряд ли обрадуется новости о совпадении его догадок с Максовыми. Поэтому я просто устало произношу:

— Опять?

Мы ведь это уже проходили с Тихомировым, но мысль, что преступник снова кто-то из своих, по-прежнему вызывает внутреннее неприятие и ощущение, что мир накренился, а стабильность и уверенность в завтрашнем дне катятся с него в необъятную черную бездну. Судя по утомленному вздоху у виска, не у меня одной:

— Опять.

— И кого ты подозреваешь? — Откинув голову на Костино плечо, я поднимаю взгляд. — Ты ведь не только что к этой мысли пришел.

— Само-собой, — Семенов осторожно убирает прядь волос с моего лица. — Поэтому я и хотел спросить: кто именно из моих оперов помог тебе узнать о причастности Кузина к разбоям?

Напряженно замираю. Почему-то сама я до этого не додумалась, а теперь ошарашенно качаю головой и хватаю ртом воздух:

— Нет! Костя, он не мог бы!

— Кто это был, Мальвина? — Несерьезность исчезает из Костиного тона, словно ее и не было, а я понимаю, что он и без того уже знает или догадался. И пока я молчу, он предполагает: — Мищенко или Родионов? Мищенко, верно? В тот день, когда я застал его в твоем кабинете?

Приходится кивнуть, потому что Семенов все равно узнает так или иначе. Да и необходимость доверять ему никто не отменял. Голос дрожит, когда я добавляю:

— Макар не стал бы убивать Кузина! Ну ты же лучше меня его знаешь!

— Знаю. — Чувствую, как напрягаются Костины пальцы на моей талии. Свет фонарика очерчивает жесткую линию его подбородка, успевшего к вечеру обрасти еле-заметной светлой щетиной. — А кто еще мог слышать то, что Макар тебе рассказывал?

Бли-и-и-ин. Сознание с треском раскалывается на две части: одна понимает, что при выборе из Мищенко и Захара, сосед по кабинету проигрывает по всем фронтам, другая не верит, что главный дуралей отдела может оказаться причастен к убийству Кузина. Отрицание обоих вариантов оседает в желудке неприятной тяжестью, словно я только что огромный камень проглотила.

— Скворцов слышал, — признаюсь я и до боли закусываю нижнюю губу. — Кость, он тоже не мог. Я отказываюсь верить, что это Захар. Он придурок, но не убийца.

— Теоретически он мог, к примеру, просто передать убийце информацию, а дальше тот действовал без него, — пожимает плечами Костя, и я ерзаю на ящике, чтобы снова занять удобное положение. — Ну, или Макар мог сделать то же самое. Я выясню.

— Выясняй у Мищенко. Со своим соседом по кабинету я разберусь сама.

Еще месяц назад было бы не жаль ни его, ни Макара, но с момента своего перевода сюда я успела так измениться, что иногда сама себя не узнаю, а еще чаще узнаю в себе — сердобольную и склонную к сентиментальности Рину.

— Как скажешь, Мальвина. Только будь осторожна, ладно? — просит Семенов и почти минуту мы проводим, молча разглядывая друг друга в полумраке.

Я ведь уже столько раз смотрела на него, но сейчас вижу то, чего не замечала прежде. Дело даже не во внешности, хотя Костя и внешне довольно привлекательный. Просто есть в нем какой-то внутренний свет и спокойная уверенность, убежденность что нет ничего, с чем он не сумел бы справиться. Ри тоже была такой, поэтому я как никто другой осознаю обманчивость этого чувства. И всё же, тянусь к Семенову, неосознанно, инстинктивно. Он нужен мне. Сейчас и всегда. Ладно, хотя бы только сейчас.

Сейчас бы всего один из тех сладких и полных нежности поцелуев, которые когда-то доставались мне неожиданно и просто так. Тогда накренившийся мир снова выровнялся бы и вернулся на круги своя. Восстановились бы стабильность и уверенность.

Мне мало этих прикосновений. Я тону в потемневшем взгляде серо-голубых глаз и учащенно дышу. Кусаю губы, чтобы не попросить Костю о большем и снова не сделать первый шаг. В прошлый раз он был оправдан обстоятельствами — я ведь едва не погибла, нашла убийцу Рины и чуть было не стала убийцей сама. Сейчас мне хотелось бы, чтобы Семенов сделал первый шаг сам, и я чувствую, что он тоже этого хочет — есть признаки, которые не скрыть. Но вместо того, чтобы поцеловать меня, Костя касается кончиками пальцев моей щеки:

— Уже поздно, — произносит он бесцветным тоном и отстраняется. — Пора по домам.

Тяжело сглатываю, добавив к камню отрицания в груди тяжесть невысказанных желаний и ощущение внутренней неудовлетворенности. Без теплых ладоней Семенова и куртки, прикрывающей спину, снова становится холодно, но я стараюсь этого не показывать. Поплотнее задергиваю края кардигана. Молча плетусь по ступенькам следом за Костей и сохраняю показную невозмутимость. Он тоже не произносит ни слова, думая о чем-то своем. На лестничной клетке нашего этажа я нарушаю тишину, но задаю совсем не тот вопрос, который в последние несколько минут вертится на языке:

— О чем ты спрашивал Тихомирова?

Костя оборачивается у двери и неуверенно ведет плечом:

— Он все равно не ответил.

— Это неважно. Скажи, — настаиваю я и сверлю его взглядом.

— Я спросил о том, кто посоветовал его Арине.

Валя был прав. Костя куда умнее и опытнее меня. Он всегда задает правильные вопросы. Но проблема в том, что ответ знают только три человека: сам Тихомиров, Рина и тот, кто почему-то был заинтересован в ее убийстве. Семенов — действительно лучший из оперов. Он — не позёр, а действительно со спокойной уверенностью осознаёт свою силу и возможности. Это невольно заставляет им восхищаться.

Но вместо того, чтобы сказать Косте об этом, я сухо желаю ему доброй ночи и ухожу к себе. А сам он вместо прощания снова бросает мне вслед просьбу быть осторожней.