Exciting Piano — Игорь Барановский

Дорога от Свиридова десять до дома пролетает слишком быстро. Я настолько глубоко погружаюсь в мрачные мысли, что почти не вижу и не слышу ничего перед собой. Паркуюсь, не забыв оставить для Семенова место. Не чувствуя холода и ветра, бреду от парковки к подъезду и поднимаюсь по ступенькам на свой этаж. МИГ не существует, потому что все считают, что Куприн застрелил Евгения Богачева. Значит к новым разбоям причастен кто-то другой. Точно не Куприн. Но что, если Арсений Богачев действует в одиночку?

На автомате раздеваюсь, мою руки и, добравшись до кухни, кажется, даже что-то ем. Жую, невидящим взглядом уставившись в одну точку. И как бы ни старалась, любые размышления в конце концов все равно скатываются к Семенову.

Я ведь считала, что когда разгадаю его, когда он перестанет быть таким непонятным — потеряю интерес и закрою гештальт. Раньше, с другими мужчинами, так часто бывало: человек, кажущийся со стороны далеким и таинственным, при ближайшем рассмотрении становился обычным. А если он еще и ухаживать за мной начинал — я бежала от такого быстрее легкоатлета, идущего на мировой рекорд. Ри считала, что всему виной моя профдеформация, любовь к детективам и желание разгадывать загадки.

С Семеновым всё наоборот: он был обычным в самом начале, а потом, чем больше я узнаю о нем, тем сильней привязываюсь. Теперь я знаю о нем слишком много. Знаю даже то, чего знать не следовало бы. Может Куприн прав в том, что эта правда была мне не нужна? Может теперь я стану относиться к Косте иначе? Может. Но это «иначе» не значит «хуже».

Всё, что он говорил до этого, было куда глубже и осмысленней. «Эта смерть навсегда изменит тебя саму. Не уподобляйся ему. Останься собой». Костя давал совет, руководствуясь личным опытом. Он уже это пережил и каким-то чудом остался таким, как есть: человечным, великодушным и честным. Сумел сохранить умение улыбаться так заразительно, что, глядя на него улыбаться хочется даже мне. Семенов не только доказал, что сломанное можно починить, но и понимал, как именно это сделать, потому что сам прошел через подобное. И рядом с ним в тот момент не было никого, способного поддержать и помочь.

«Тебе просто придется научиться жить с этим и ждать, пока на пепелище внутри, после сотен дождей расцветут одуванчики». Семенов знал о чем говорил. Но я вряд ли сумею признаться ему в том, что узнала этот секрет.

В тишине принимаю ванну и надеваю любимую ночную рубашку. За несколько часов у Куприна я совсем выпала из реальности, нырнув в бездну чужих воспоминаний и старых драм. Уснуть никак не получается. Я то верчусь с бока на бок, не в силах найти удобное положение, то сижу на подоконнике спальни, уставившись на пустое парковочное место рядом с Гелендвагеном, то наблюдаю за мерным миганием светящихся точек на табло электронного циферблата.

Во втором часу ночи сознание всё же погружается в спасительную зыбкую дремоту. Кружащие в голове мысли снижают скорость, окрашиваются в разные цвета и превращаются в пестрый калейдоскоп. Куприн. Доронина. Семенов. Богачев. Гевельс. Безобразная снежинка Скворцова, кружащаяся над моим рабочим столом.

Выныриваю из этого полусна от звука шагов по ступенькам подъезда. Каким-то образом я уже научилась определять шуршание ботинок и форменной куртки. И картинка на калейдоскопе в этот момент складывается настолько ясная и четкая, что я резко вскакиваю с постели и, отбросив одеяло, несусь в прихожую, едва не снеся плечом шкаф. На лестничную клетку вылетаю босиком, но как раз в тот момент, когда Костя поворачивает в двери ключ.

— Ты ведь приходил, потому что хотел расследовать дело вместе, но передумал из-за Гевельса, правда? — В пару шагов я оказываясь к нему так близко, что холод от куртки мгновенно пробирается сквозь атлас сорочки и рассыпает по коже мурашки. Встаю на носочки, и признаюсь тихо на случай, если подъезд тоже прослушивают: — Я давно уже веду расследование отдельно от него. Позволь помочь тебе.

Семенов пахнет осенью и энергетиком. Даже в полумраке лестничной клетки видно, насколько он ошарашен моим внезапным порывом. Помимо озадаченности в его взгляде читается немой вопрос: не пора ли звонить в дурдом. Пока он этого не сделал, продолжаю:

— Тебе когда-то понадобилось пять попыток чтобы меня убедить, Семенов, а у меня это только вторая. Я ведь не хуже тебя могу быть настойчивой!

— Я заметил, — негромко ворчит Костя, обретя, наконец, дар речи. Осторожно проходится кончиками пальцев по моей спине сверху вниз и мурашки с готовностью кочуют туда, следуя за его движением. — Ты бы еще голая в подъезд вышла, чтобы уж наверняка.

Но я не ощущаю холода плитки под босыми ногами и ветра, со свистом лезущего в щели подъездных окон. Мир снова сузился до нас двоих. Мы с Семеновым смотрим друг на друга так, как будто между нашими взглядами натянута тонкая нить, по которой в обе стороны шагает невидимая эквилибристка.

— Не нужно новых попыток, Мальвина. — Костина ладонь возвращается от моей поясницы к плечам, и я задерживаю дыхание. — Я согласен, только сейчас ужасно устал. Встретимся вечером, где обычно…

Шурша курткой, он отпускает меня, отходит назад, но ниточка между взглядами не разорвалась, лишь натянулась сильней. Мне даже немного жаль, что мы не дошли до пятой попытки, потому что пятой попыткой Семенова был поцелуй. И в отличие от прошлого раза, когда он поцеловал меня неожиданно, сейчас я очень этого жду.

Киваю, принимая обещание, но не спешу уходить. Кажется, поцелуев сегодня не предвидится, но может завтра, кто знает? То, что он согласился работать вместе — уже маленькая победа. Костя собирается уйти первым: открывает дверь своей квартиры, но прежде, чем скрыться за ней, недоверчиво хмурится:

— Это свет так падает, или ты улыбаешься?

Касаюсь пальцами губ. Кажется, правда улыбаюсь. Ощущения не как от ухмылки — другие, странные. Внутри тепло и сладко, как от чашки горячего какао. Уголки губ Семенова тоже приподнимаются, а в глазах, несмотря на усталость — озорные смешинки. Он мягко произносит: «Доброй ночи, Мальвина» и всё же исчезает за дверью своей квартиры, оборвав ниточку между нашими взглядами. Надеюсь, невидимая эквилибристка успела спастись.

Следующие полчаса провожу перед зеркалом, рассматривая отражение и неуверенную улыбку, которая никак не желает сходить с губ. Не потому, что давно не видела себя такой, а потому, что девушка по ту сторону стекла сейчас больше обычного напоминает Рину — веселую, беззаботную и уверенную в счастливом будущем.

Сестра снова снится мне, когда в начале четвертого всё же удается уснуть. Во сне она обеспокоенно что-то твердит, но к звонку будильника я успеваю забыть, что именно. Так всегда бывает, когда не выспишься — обрывки снов смешиваются с мыслями и противоречиями, оставляя наутро осадок из неприятной беспричинной тревоги.

Кофе не помогает, и на работу я приезжаю, ощущая себя медведем, которого вместо марта разбудили в декабре.

— О, Малина! — удивляется Осипов, когда я нечаянно врезаюсь в него в коридоре отдела. — Зайди к Максу, он что-то от тебя хотел.

Это не удивительно. Гевельс от всех чего-то хочет. А я сначала хочу еще один стакан кофе, или даже два. Быстро справиться с этой задачей не получается, потому что Светочка в кухне занята тем же самым. Заметив меня, она мрачнеет. Мы ведь с ней в прошлый раз не договорили, а сейчас обе одинаково сонные и одинаково недовольные — не лучшее время для драки за Семенова. Поэтому я молча насыпаю в кружку растворимые гранулы и жду, пока секретарь отойдет от чайника — держу дистанцию.

— Ты ведь все равно уедешь отсюда, Малинина, рано или поздно, — не выдерживает она, размешивая содержимое своей кружки. — А Костя все равно останется.

— А ты все равно продолжишь охоту за ним, пока не поймешь, значение выражения «насильно мил не будешь»? — Я заливаю кофе кипятком. Отворачиваюсь, не собираясь продолжать этот разговор. Но Светочка бросает вдогонку:

— Вы слишком разные. И у ваших отношений нет будущего!

Ей-то откуда знать. Скорее наоборот. Мы с Семеновым слишком похожи внутренней болью и травмами. Идентичны желанием отдавать все силы работе. Одинаковы страхом привязаться к кому-то и потерять. Но сейчас тот случай, когда та из нас, что замолчит первой, будет умней. Я запиваю миллион аргументов, которые могла бы сказать в ответ, глотком кофе. Обжигаю язык, чертыхаюсь и морщусь. Тем не менее, окончательно просыпаюсь и принимаюсь за работу.

Гевельс куда-то умчался и разговор с ним приходится отложить на потом, но мне и без этого есть чем заняться — к обеду успеваю разгрести гору документов на столе, смотаться в изолятор к Невзорову и обменяться со Светочкой парочкой новых колких реплик.

Самое обидное в том, что доля правды в них всё же есть — я действительно никогда не соглашусь здесь остаться, а Семенов никогда не бросит свой отдел — слишком много он для него значит. Опер и следователь всё ещё худшее из клише для отношений, а игра в шарики-маятники когда-нибудь обязательно надоест. Значит ли это, что будущего у нас действительно нет? Может быть. Но есть настоящее.

Поэтому, воспользовавшись тем, что Тетерин, с самого утра ковырявшийся в архиве, наконец ушел в свой кабинет, я сама беру в кухне под раковиной ключ с зеленым брелком. Снова не записываю свою фамилию в пыльный журнал на входе и ищу на длинных стеллажах дело, которое не так давно уже изучала.

Теперь я смотрю на расследование убийства по-новому. Вижу скрытый смысл в свидетельских показаниях Куприна: «мы не сошлись во мнениях по личному вопросу». Богачев не мог не знать о его отношении к Лене — слишком давно они дружили, тем не менее, на его решение расправиться с родителями Семенова это не повлияло. Куприн имел все основания для мести, и, скорее всего, довел бы ее до конца, но не успел. С другой стороны — он был бы первым подозреваемым, а так — остался свидетелем, благодаря алиби и результатам генетической экспертизы.

Долго разглядываю лабораторный отчет о результате извлечения ДНК. Любуюсь малопонятными изображениями и числами, а потом, без лишних сомнений, выдергиваю эти листы из дела, безжалостно сминаю и прячу в карман. Туда же отправляется колба с лабораторной пробой из камеры хранения вещественных доказательств.

«В прошлый раз ты украла из архива дело, а теперь — крадешь экспертизы и вещдоки», — сказала бы Рина, если бы её голос всё ещё существовал в моем сознании, но там тихо и некому читать мне нотации за несвойственно-плохое поведение. Некому пошатнуть уверенность в правильности этого опрометчивого поступка. Я никогда не признаюсь Семенову, но не могу не обезопасить его сейчас, когда Макс спит и видит привлечь его к уголовной ответственности. При тех исходных данных, что я вчера узнала от Куприна, Костя её не заслужил, а я не могу не воспользоваться возможностью. Теперь я понимаю его слова о выборе между совестью, справедливостью и законом.

— Малина, тебя искал Гевельс, — докладывает Скворцов, когда я, вернув ключи от архива и камеры вещдоков на место, снова оказываюсь в кабинете. — Минут пятнадцать назад заходил.

Он в кои то веки занят делом, но уродливые снежинки никуда не делись — так и болтаются на нитках. Вместо праздничного настроения они вызывают раздражение, желание сорвать их и швырнуть в мусорное ведро. Сдерживаю и первое и второе.

Но когда я иду к Максу, выясняется, что он куда-то уехал и мы снова разминулись. Любопытно, чего он хотел на этот раз, но не настолько, чтобы самой ему звонить. Было бы срочно — Гевельс наверняка позвонил бы сам, а так, поработав еще какое-то время, я уезжаю домой.

Вечером меня ждет встреча с Костей и в ее ожидании, нетерпение и любопытство уже расправили крылья за моей спиной. А на губах снова расплывается непрошенная и непривычная улыбка.