Compassion — Ilya Beshevli

Ненавижу запах сигарет, но терплю, не смея высказывать Куприну претензии. Не могу дать ему ни малейшего шанса передумать, но он и не собирается. Стряхнув пепел, Василий оставляет сигарету на краю блюдца и тянет из ежедневника на столе пожелтевший листок. Подает мне молча, без объяснений, предлагая самой строить догадки.

Это фото. Оно успело выгореть от времени и измяться. Края стали затертыми и полукруглыми. Но люди всё ещё хорошо узнаваемы. Темноволосый парень, щурящийся от солнца — точно Куприн. Здесь ему лет семнадцать — не больше. С нежными юношескими чертами лица контрастирует выражение заносчивой уверенности. Даже тогда, одетый в обычный спортивный костюм, а не в итальянские бренды, Василий уже смотрел на окружающих свысока.

Блондинка, запечатленная рядом с ним мне не знакома. Красивая, даже по нынешним меркам. Ладонь Куприна уверенно лежит на ее тонкой талии, и пока сам он высокомерно уставился в объектив фотографа, взгляд девушки направлен на него. С таким восхищением смотрят лишь на тех, кого по-настоящему любят. Раньше я не придавала этому значения, но сейчас понимаю — Ри так смотрела на Фомина.

— Кто эта девушка? — спрашиваю я, потому что Василий не спешит давать объяснений. — Она как-то связана с убийством Богачева?

— Можно и так сказать. — Куприн снова сжимает в пальцах сигарету и делает длинную затяжку, от которой она становится короче сразу на треть. — Её зовут Елена Доронина. Звали.

Последнее слово, сказанное неожиданно глухо, делает дальнейшие уточнения лишними. Девушки с фото, которая когда-то и за что-то любила этого высокомерного мужчину, нет в живых. Я отпиваю глоток чая с медом. Нашла на кухне мятный Твайнингс и зачем-то заварила именно его. Ри часто пила такой. Её тоже нет в живых, а Куприн не помешал ее убийце. При мыслях об этом едва-шевельнувшееся в груди желание его пожалеть, бесследно исчезает:

— Фото сделано задолго до убийства Евгения Богачева. — Я осторожно касаюсь потрепанного края. У отца тоже остался похожий снимок с мамой. Тогда цветные фотокарточки были редкостью. Он бережет свою, а Куприн — зачем-то бережет эту.

— За семнадцать лет. — Мужчина кивает и тоже отпивает глоток чая, оставив сигарету тлеть на блюдце. — Ты ведь любишь сопоставлять даты и сроки.

Люблю. Но представить, что именно могло произойти, получается с трудом. И всё же, я приняла правила игры, поэтому не сдаюсь:

— Хм… — Постукиваю по подлокотнику кончиками пальцев. — Раз уж Елена, почти как Елена Троянская, стала яблоком раздора, предположу, что в какой-то момент она выбрала не вас, а Евгения?

Это было бы логично. Иногда разгадка тайны — первое очевидное совпадение. Единственная неувязочка — у Богачева была жена, оставшаяся вдовой после его гибели. Сын Арсений — от неё же. Но, кто знает, какие отношения между ними могли быть? В деле об убийстве фамилия Дорониной не упоминалась ни разу.

— Не угадала. — Куприн с печальной улыбкой качает головой. Его взгляд становится отсутствующим и, погрузившись в воспоминания, он продолжает: — Время тогда было опасное. В некоторых вопросах приоритеты приходилось расставлять между «ты или тебя». Но был и плюс — деньги можно было заработать легко и быстро. Можно было без особого труда стать бизнесменом, правда и погибнуть тоже можно было — без особого труда.

Память Василия заполнена такими воспоминаниями, как архив какой-нибудь телестудии — пыльными кинопленками. Все они крутятся перед ним одновременно, заставив на какое-то время вообще забыть о моем присутствии.

— Тогда появилась МИГ? — негромко напоминаю я.

— Мы с Женей и Мироном дружили с детства, потом вместе вылетели из мореходного училища за прогулы и ужасное поведение, — Василий откашливается, возвращая голосу твердость. — Да и какие из нас были бы моряки? Бандиты, как оказалось, получились лучше. Вместе мы были силой, с которой остальные вынуждены были считаться. И несмотря на молодость, нам не было равных в тех сферах, которые каждый из нас выбрал для себя. Это было веселое время, несмотря на постоянный риск.

Люди легко находят оправдания любым поступкам, даже самым ужасным. Так устроена человеческая психика — она всегда возвращает нас в зону комфорта, избавляя от лишних сомнений, вины и стыда. «Не мы такие — жизнь такая». Кто бы сомневался.

— Значит Лена выбрала спокойствие и стабильность вместо риска и веселья? — выдвигаю я новую гипотезу, но скепсис из голоса убрать не удается.

Куприн молчит. Воспоминания о прошлом захватили его. Там — он молодой, сильный и безжалостный. Там на него влюбленными глазами смотрит Лена Доронина. Здесь — он просто седой и одинокий инвалид с потухшим взглядом. Приоритет очевиден.

— Лена не выбирала, — произносит он, вынырнув из водоворота воспоминаний. — Через несколько лет такого веселья я потерял ногу во время очередных разборок. Не захотев, чтобы она связала свою жизнь с инвалидом, я сделал выбор за нас обоих и расстался с Дорониной сам. Передал через общих знакомых, что не хочу больше ее видеть. И мне действительно удавалось избегать встреч до самой ее гибели.

Я замираю, внезапно осознав, что Куприн вовсе не такой черствый, каким казался на первый взгляд. Еще пару месяцев назад меня, возможно, не тронула бы эта история, но сейчас что-то сильно изменилось. Эти перемены заставляют настолько проникнуться ситуацией, что я живо представляю себе непонимание и боль, которые пришлось испытать Дорониной. Расставание — вот так, без объяснений и видимых причин — врагу не пожелаешь.

— Как вы могли решать за нее? — Я со звоном ставлю полупустую чашку на блюдце. — Лена имела право сама выбирать, с кем хочет быть, а с кем нет!

— Очень кстати, что я не спрашивал твое мнение на этот счет, — сухо отзывается Куприн и отводит взгляд.

После этого мы молчим несколько долгих минут. Я допиваю чай и ухожу на кухню за новым, а сама продолжаю кипятиться — не хуже чайника. Хочется обозвать Василия дураком и эгоистом, но тогда он вряд ли продолжит рассказ, а я еще не получила ответов на все вопросы. Как Доронина связана с гибелью Богачева? Почему МИГ прекратила существовать? Что связывает Куприна и Семенова?

За окном опускаются сумерки. Небо из серого становится бледно-лиловым. Мутный диск солнца сантиметр за сантиметром прячется в заснеженных сопках, кольцом окруживших город. Наверное, это красиво. В этот вид можно было бы влюбиться, но я могу думать лишь о том, что точно так же, как и я сейчас, Куприн год назад смотрел в окно на убийство Ри и не предпринял ни единой попытки остановить Тихомирова. Предпочел малодушно остаться здесь — в безопасности, окруженный тяжелыми фасадами мебели и золочеными рамами старинных картин. В иллюзии роскоши, элегантности и достоинства.

Приходится подавить в себе желание достать с полки какой-нибудь сервиз и с размаху швырнуть в стену. После того, как Василий снизошел до того, чтобы ответить на мои вопросы, это будет невежливо. Одновременно с тем, как чайник перестает кипеть, я тоже перестаю — прячу злость и обиду поглубже и возвращаюсь в гостиную с невозмутимым выражением на лице.

Но когда ставлю на журнальный стол чайную пару для Куприна, эмоции всё же срываются с губ ворчливым комментарием:

— Отсутствие ноги не помешало вам продолжить заниматься игорным бизнесом.

— Нисколько, — усмехается он. — Мой бизнес на тот момент был легален, а деньги на лечение и реабилитацию сами себя не заработали бы.

— И МИГ продолжала существовать. — Я снова устраиваюсь в кресле напротив.

В квартире тепло, но у меня почему-то мерзнут пальцы. Чаю больше не хочется, и я просто грею ладони о тонкий фарфор кружки. Темнеет и Куприн щелкает выключателем торшера, не дав гостиной погрузиться в пугающий полумрак.

— Само-собой. Сначала казалось, что жизнь остановилась, но вскоре это прошло. О моей травме знало не так много людей. Игорный клуб продолжал работу, а конкуренты не рисковали со мной связываться.

— А Доронина?

При упоминании о ней, Куприн снова тянется к сигарете. Фото так и осталось на столе, и я вдруг понимаю, что не видела его при обыске, хотя оно точно всегда было у Василия при себе. Кажется, во время обыска я вообще видела лишь то, что сам Куприн пожелал показать. Уточнять не решаюсь, да это теперь не так уж и важно.

— А что Доронина? Она тоже жила дальше. Вышла замуж за руководителя одного из отделов администрации, стала уважаемой леди, родила сына, всё как у всех.

Голос Василия ровный и безразличный, лишенный эмоций, но я готова поспорить: даже не встречаясь ни разу, он знал о Лене куда больше необходимого. С кем она общалась, в каком кафе ужинала с подругами, что получала в подарок на день рождения, в какой детский сад ходил ее сын и сколько зарабатывал муж.

— И всё же… — не зная точно, что случилось, я пытаюсь сформулировать вопрос тактичнее, чем он звучит в моей голове: — И всё же её не стало.

— Не стало, — Куприн кивает и подкуривает новую сигарету. — Неисправность в двигателе машины, авария, пожар, взрыв. Лена погибла вместе с мужем. На их похоронах звучала фраза про «жили долго и счастливо, и умерли в один день».

Мне ведь с самого начала было известно, что Дорониной нет в живых, но от слов Куприна печаль железными тисками сжимает горло. Мир знал немало драматичных историй, я и сама могу похвастаться такой, но Лену мне искренне жаль.

— Вы сами её бросили, вам-то что? — не могу я удержаться от язвительности. — Может, останься она с вами, её жизнь сложилась бы иначе и не оборвалась по глупой случайности…

— Это не было случайностью. — На этот раз для того, чтобы сигарета выгорела до основания и осыпалась пеплом, Куприну достаточно двух затяжек. — За неделю до аварии у Богачева сорвался крупный госконтракт. Администрация посчитала, что его должна получить другая, более экологичная компания. Решение принял Андрей — муж Лены.

Я неверяще качаю головой, осознав злую иронию судьбы. Пазл сложился. Муж Елены перешел дорогу МИГ. Женя Богачев организовал убийство, а Куприн ему отомстил. Это и стало концом для организованной-преступной группы, продержавшейся почти пятнадцать лет. Логично, но одной маленькой детали не хватает. Той самой, ради которой я сюда пришла:

— Значит Доронина погибла по вине Богачева. — Я не спрашиваю, а говорю с уверенностью.

Куприн кивает. Тушит окурок о блюдце. Ярко-оранжевый огонек гаснет, а мы молча наблюдаем струйкой серого дыма. Она тонкими нитями тянется к потолку, выделяясь в полосе света от торшера.

— К тому моменту Лена уже была не Дорониной. Она ведь взяла фамилию мужа после свадьбы. — Василий откашливается, убирая из голоса охриплость, а я озвучиваю новую догадку:

— Семенова?

Он кивает. Вот и последняя деталь. Теперь пазл сложился полностью. Кажется. А может осталось в этой печальной и удивительной истории что-то еще, что мне стоило бы знать?

— Так МИГ перестала существовать, а вы познакомились с Костей? — теперь уже мне приходится откашляться и несколько раз моргнуть, потому что защипало в глазах — это сигаретный дым всему виной.

— Не так. — Он отводит взгляд. — Я ведь не сразу об этом узнал. Слишком поздно мне передали, что Лена пыталась со мной связаться — хотела рассказать об угрозах и попросить помощи. Пришлось самому разбираться в том, чем именно Семенов не угодил Жене Богачеву.

Не перебиваю. Чай в кружке давно остыл и по ряби на его поверхности я замечаю, что пальцы подрагивают. Сам собой вспоминается разговор с Костей о голосах в голове. Именно тогда, оставшись в одиночестве, он их слышал. Хочется расплакаться, и хотя с некоторых пор я это умею, при Василии проявлять лишних эмоций не стану. Он и сам, продолжая рассказ, старается не встречаться со мной взглядом:

— С Костей, если хочешь знать, моё знакомство было еще веселее, чем с тобой. Мальчишка сбежал из детдома и жил на улице. Не поделил что-то с молодняком из МИГ, но отбился. Старшие притащили его ко мне, не дав жестоким подросткам устроить самосуд. Решили, что такой как он — крепкий и дерзкий, может пригодиться.

Невидящим взглядом уставившись в пространство перед собой, я представляю Костю Семенова таким, каким впервые увидел его Куприн: совсем отчаявшимся и ожесточившимся. Ри говорила, что нельзя его жалеть, но сейчас это слишком сложно. Особенно понимая всю безвыходность положения, в котором он тогда оказался.

— И он… согласился? — тихо спрашиваю я, когда видение растворяется в воздухе, становясь зыбким и прозрачным.

— Костя внешне — вылитый отец, но во взгляде и мимике есть её черты. Неуловимые, и еле заметные, но я узнал его тогда. Он искренне пожелал мне подавиться помощью, а на предложение денег, в которых явно тогда нуждался, ответил встречным предложением засунуть их себе в одно место.

Это тоже представляется легко. Семенов уже тогда был таким, как сейчас. Ярким, рисковым и немного безрассудным. Василий больше не курит. Сигаретный дым выветрился и в гостиной пахнет мятой. В тусклом свете бликуют стекла высоких шкафов с витражами. В тишине напольные часы медленно начинают отбивать время.

— Я сказал, что знаю и причину гибели его родителей и виновника, потому что к тому моменту действительно уже знал. Он спросил о доказательствах. Уточнил детали. Потом ушел.

— И кто всё-таки застрелил Богачева? — я щурюсь, клоню голову к плечу, а мой вопрос заглушает новое громкое «бом».

Куприн успевает понять, а его ответ сильно отличается от того, что я ожидала услышать:

— Чернышевский и младший Богачев считают, что я. И если ты возобновишь дело, Мальвина, то велика вероятность, что я даже признаю вину.

После девятого «бом», часы затихают. В комнате снова повисает тишина, вязкая и тягучая. Василий внимательно следит за моей реакцией на сказанное. Такое признание от него — настоящий карт-бланш, но я никогда им не воспользуюсь. К тому же, след ДНК, изъятый на месте осмотра по делу Богачева не совпал с ДНК Куприна. Но теперь я знаю с чьим ДНК он совпал бы.

— Вину в том, что сказали ему? — Я резко встаю. Хватаю с журнального столика обе чайные пары — чашки на блюдцах недовольно дребезжат. Бросаю холодно, направляясь в кухню: — Не волнуйтесь, в вашем запоздалом геройстве нет необходимости.

Мыслей в голове так много, что поймать хоть одну и остановиться на ней равносильно попыткам спрыгнуть с мчащегося на огромной скорости поезда. Посуду оставляю в раковине. Говорят, мыть ее в гостях — плохая примета. Я узнала всё, что хотела и причин задерживаться здесь больше нет. Занятая попытками уложить в голове всю полученную от Куприна информацию, я рассеянно надеваю пальто. Отстраненно и неубедительно благодарю Василия за разговор, а потом серьезно добавляю:

— Но не ждите, что я стану извиняться за обыск.

— Я и не жду, — на его губах снова появляется ухмылка, не коснувшаяся глаз.

Кажется, на этом нам стоило бы окончательно распрощаться. Я молча обматываю вокруг шеи шарф, застегиваю пуговицы пальто и ботинки, но когда выпрямляюсь и забираю свой телефон, слышу вслед:

— У меня нет детей, Мальвина, но Костя мне как сын. И отношусь я к нему соответственно. На тебя мы смотрим по-разному. Он видит в тебе звезду, до которой никогда не сумеет дотянуться, а я — избалованную дрянь, которая никогда не оценит его по достоинству.

В моих планах графы «нравиться Куприну» отродясь не значилось, и эти слова не должны были меня задеть. Но задели. Возможно, Василий умышленно преподнес информацию именно таким образом. Плевать.

— Очень кстати, что я не спрашивала ваше мнение на этот счет, — произношу я, прежде чем не оборачиваясь покинуть его квартиру.