Clubbed to Death — Maxence Cyrin

Создание праздничного настроения — новый вид прокрастинации, которому с утра предается Скворцов. Я успела допросить трех свидетелей, сшить два тома дела, смотаться туда-обратно в изолятор к Невзорову и помочь Данилу с объёмным осмотром документов. Захар, в свою очередь, успел вырезать из черновиков процессуальных документов гору кривоватых снежинок. Часть из них уже приклеена к оконным стеклам, вторая — за нитки подвешена к светильникам, а третья — всё ещё возвышается стопкой на его столе.

— Скворчонок, ты мог хотя бы фототаблицу с осмотром трупа не использовать? — ворчу я, хотя и понимаю, что переубедить Скворцова в его стремлении украшать мир — гиблое дело. — Или хотя бы не вешать ее над моим столом?

Ничуть не проникшийся моим недовольством Захар только головой качает и принимается за новую снежинку:

— Нет в тебе, Малина, чувства прекрасного. — От усердия он даже высовывает язык. — Лучше бы помогла.

— У тебя через два дня истекает срок по триста восемнадцатой, — напоминаю я. — Как бы не пришлось потом тебе помогать, как обычно, сдавать дело в последний момент.

Но Захар, как бабочка — однодневка. До сдачи дела время еще есть, и сейчас он, напевая что-то отдаленно похожее на «В лесу родилась елочка», продолжает беззаботно заниматься ерундой. А я, кажется, успела настолько свыкнуться с его ленью, что стала воспринимать ее как нечто неприятное, но естественное и непреодолимое. Как ветер, снег или лед на крыльце отдела.

Над столом лениво кружится на нитке самая неприглядная из Скворцовских снежинок, а я думаю о Семенове. Я вообще о нем в последнее время думаю подозрительно много и успела прийти к выводу, что вернуться в краевое управление, даже раскрыв дело МИГ, не смогу. Потому что Костя останется здесь — незакрытым гештальтом, магнитом, к которому меня всё равно будет тянуть. А раз так, то и этот гештальт тоже нужно закрыть. Окончательно.

— Ты куда это собралась? — заметив, что я убираю в сейф дела, Захар отвлекается от своего занятия.

— Куда надо. — Я надеваю пальто и обматываю вокруг шеи шарф.

Все знают, что такой ответ призван пресечь новые вопросы, но Скворцов не сдается:

— А куда надо?

— Меньше будешь знать — крепче будешь спать, — заявляю я, хотя и подозреваю, что спит беспечный сосед по кабинету и без того неплохо.

Ветер на улице сбивает с ног. Передвигаться по парковке приходится исключительно бегом, а лицо прятать в шарфе. Несмотря на это мороз за десяток шагов успевает искусать щеки, уши и кончики пальцев. Поскорей завожу мотор Гелендвагена и включаю кондиционер на максимум. Дышу на замерзшие ладони.

В том, что Костя каким-то образом связан с МИГ, я даже не сомневаюсь. Сам он рассказывать не спешит, а без разгадки тайны вряд ли удастся раскрыть дело. И понять причины странного поведения Семенова тоже. А без этого гештальт не закрыть.

Визит к тому, кто знает Костю куда лучше меня, назрел давно. Этот человек вряд ли горит желанием со мной разговаривать, но я не я, если не попытаюсь. Бездумно кручу руль. Адрес известен мне слишком хорошо — необходимость забивать его в навигатор давно отпала. Свиридова десять — место убийства Ри, место первого поцелуя с Семеновым и место самого неудачного из моих обысков.

Помня об этом, набираю на домофоне номер не той квартиры, в которую собираюсь попасть. Нужную дверь мне вряд ли откроют так просто, но работа в следствии научила меня искать обходные пути. Ещё она научила меня с непроницаемым лицом выслушивать людское недовольство — этот навык мне сегодня тоже, скорее всего понадобится. В ожидании ответа, стараюсь не смотреть по сторонам, чтобы не дать вороху воспоминаний прорваться в голову.

— Кто там? — раздается наконец из динамика женским голосом и сопровождается собачьим лаем.

— Ираида Сигизмундовна, это следователь из комитета, — громко, стараясь перекричать кого-то из пушистых мушкетеров хозяйки, представляюсь я. — Я недавно к вам приезжала, помните?

Помнит, потому что с характерным пиликаньем открывает для меня дверь. Попасть в подъезд — первый и самый легкий из шагов моего сегодняшнего плана. Второй — объяснить Ираиде своё присутствие:

— Хотела спросить у вас адрес питомника, — легко лгу я, когда она выглядывает на лестничную клетку, придерживая собак ногой, чтобы не вырвались приветствовать меня лично.

— Ох, а чего не позвонили, Алиночка? Сейчас-сейчас, у меня где-то здесь визитка лежала.

Она суетится в коридоре, а я старательно придаю легенде правдоподобности:

— Дело другому следователю передали, номер не сохранился. А сегодня рядом была, решила сама заехать.

— Вот, возьмите, — женщина с улыбкой протягивает картонный прямоугольник и тараторит: — Позвоните, скажите, что от меня, вам скидку сделают. Но если не срочно, подождите до весны, в питомнике будет прекрасный помет!

Мне требуется время, чтобы вспомнить значение последнего слова и с воодушевлением закивать. Когда Ираида Сигизмундовна всё же прощается, я остаюсь на лестничной клетке с визиткой и уймой абсолютно ненужной информации о собаках породы корги. Ненужной — потому что вряд ли когда-нибудь смогу завести щенка. Собаки — животные социальные и необходимость целыми днями ждать меня с работы станет для питомца настоящим мучением. Иногда я даже рада, что отдала Шушу Савелию — в те моменты, когда не скучаю по ней и не превозмогаю желание взвыть на луну от одиночества.

Сунув визитку питомника в карман, медленно поднимаюсь по ступенькам — на этаж выше. Замираю перед дверью, которую не так давно по моему приказу ломали сотрудники СОБРа. Вслушиваюсь в тишину. Понимаю: никакая легенда не поможет. Единственный плюс — мне доподлинно известно, что оружия в квартире Куприна нет и он не пристрелит меня с первого взгляда. Других положительных моментов найти не получается. Не придумав ничего, что могло бы объяснить мой визит, просто стучу.

Время тянется, как густая карамель для печенья. В этот раз Василий явно не ждал гостей. Но вскоре раздается приглушенный звук шагов по ту сторону двери. Темнеет дверной глазок. А потом ключ всё же поворачивается в замке, и Куприн возникает в дверном проеме. Хмурый и явно не испытывающий при моем появлении большой радости.

Что бы я ни выдумала, без умения стойко выслушивать оскорбления, не обойтись. Надо сказать, в этот раз они будут почти заслуженными. Приготовившись, я делаю непроницаемое лицо и представляю перед собой огромную стену, о которую разобьются все упреки, которые Куприн мне выскажет. Но вместо них звучит:

— Ну входи, Мальвина.

Он не спрашивает о причинах моего появления на пороге квартиры. Просто отходит назад, в прихожую, а я еще пару секунд стою, замешкавшись. Это что, ловушка какая-то? Вряд ли. Костя ведь зачем-то ему доверяет, значит Куприн не так страшен, как я успела нафантазировать. Делаю осторожный шаг вперед, а Василий озвучивает следующую команду.

— Если у тебя хватило ума прийти без прослушки, то будь добра, отключи телефон и оставь в прихожей.

Чего еще ждать от фаната книг про разведчиков? Я послушно отключаю телефон и кладу на антикварное трюмо. Разуваюсь медленно, словно заторможенная, пытаясь найти в действиях Куприна подвох.

— Не обольщайся моим гостеприимством, Мальвина, — хмыкает хозяин квартиры. — Я бы не пустил тебя на порог после того, что ты устроила на обыске, если бы Костя меня не попросил.

Но при упоминании Семенова становится спокойней. Оказалось, что Костя знает меня лучше, чем я сама. Напряжение отпускает мышцы, а сердце, успевшее подскочить куда-то к горлу, возвращается на прежнее место.

— Попросил? — Я снимаю пальто и вешаю на крючок.

— Сказал, что ты придешь рано или поздно.

Он отворачивается и уходит в гостиную, и лишь тогда я замечаю то, чего не заметила при нашей с Куприным первой встрече: вместо левой ноги у него подвижный протез. Перед обыском у Василия было время обуться, а сейчас черная металлическая ступня ничем не скрыта. Я иду следом за ним, разглядывая эту необычную деталь, но когда Куприн оборачивается, старательно перевожу взгляд на его лицо.

— Вот я и пришла, — констатирую я правоту Семенова. — Без прослушки и без протокола.

Не тороплюсь с вопросами. Чувствую, что Василий сам еще не решил, стоит ли вообще со мной говорить. Он как раз обдумывает это сейчас, и я веду себя осторожней сапера на минном поле.

— Чай не предлагаю, — Куприн опускается в одно из мягких кресел. — Ты вряд ли рискнешь пить что-то, налитое человеком, которого подозреваешь во всех смертных грехах.

Не во всех. После того, как Костя сказал, что МИГ давно не существует, у меня осталась лишь одна причина обвинять Василия, но я не желаю ее обсуждать.

— Вы переоцениваете мою осторожность. — Я обвожу гостиную взглядом. — Не так давно я пила чай в гостях у серийного убийцы. Так что у меня есть опыт.

Я уже была в этой квартире на обыске, но сейчас она воспринимается иначе. Тогда здесь толпились люди — шумели, выворачивали содержимое шкафов и сервантов, а теперь в тишине и мягком освещении чувствуется уют. Выбираю кресло напротив Василия и сажусь, хотя он не предлагал.

— Меня ты тоже считаешь убийцей? — интересуется собеседник и клонит голову к плечу.

Куприн любопытен. Благодаря Косте он дает мне второй шанс, но окончательного решения еще не принял. Мне бы сейчас проявить мягкость, деликатность и такт. Мне бы извиниться за свое поведение на обыске, но что-то внутри изо всех сил этому противится. Поэтому я коротко выдыхаю и решаю не притворяться тем, кем не являюсь. Вместо этого честно озвучиваю то, что у меня на уме:

— Я считаю, что это вы убили старшего Богачева.

На лице мужчины застывает удивление, а в комнате на полминуты повисает тишина, во время которой я корю себя за несдержанность. Куприн же сейчас вышвырнет меня из своей квартиры, и будет прав. Но он внезапно разражается скрипучим хохотом — искренним, судя по морщинкам в уголках глаз.

— И почему же ты так решила? — Он достает из кармана халата отглаженный платок и вытирает выступившие слезы.

— Читала дело. — Я развожу руками. — Жена Евгения в допросе говорит, что за неделю до его гибели вы сильно поссорились. Что вы угрожали ему. Что она впервые видела вас настолько несдержанным. Вас спасло железное алиби на момент убийства, но я почему-то в него не верю. Костя сказал, что МИГ прекратила существовать восемнадцать лет назад. Срок совпадает с убийством Богачева. Я почти уверена, что эти события как-то связаны между собой.

— Да уж, ты действительно адски прямолинейная, — хмыкает Василий и качает головой. — Но раз уж ты всё для себя уже решила, то чего хочешь от меня? Зачем пришла?

Это похоже на согласие все рассказать, поэтому я подаюсь вперед и, пристально смотрю Куприну в глаза с холодными льдисто-голубыми радужками:

— Я хочу во всем разобраться. Хочу знать правду. Хочу понять, как и почему Семенов связан с вами и как вы связаны с МИГ.

Собеседник внимательно слушает каждый из моих вопросов. Я хочу слишком много, а он ничем мне не обязан. Но, кажется, чем-то обязан Косте. На это я и делаю ставку.

— Иногда, когда мы думаем, что хотим знать правду, она нам на самом деле не нужна, — задумчиво произносит Василий. Он достает из кармана халата золотистый портсигар и вынимает из него сигарету. Вертит в руках. — Да и я не уверен, что не пожалею, если всё тебе расскажу.

— Боитесь, что это может как-то вам навредить?

Мне ничего не стоит возобновить дело об убийстве старшего Богачева и привлечь убийцу к ответственности. Но это было бы нечестно и делать так я не стану. Тем не менее, обстоятельства нашего знакомства с Куприным сделали меня для него монстром априори.

— Не мне, — отвечает он, продолжая крутить сигарету в узловатых пальцах.

— Я не использую то, что вы мне расскажете, чтобы навредить вам или еще кому-то. — Мой голос и тон становятся уговаривающе-мягкими. Жгучее любопытство и осознание того, что я вот-вот узнаю правду, ускоряет пульс: — Чего вы хотите? Клятв? Расписок?

— Обещания будет достаточно.

Мы продолжаем сверлить друг друга взглядами, словно играем в игру: кто кого переглядит. Это слишком похоже на ловушку. Разве можно зарекаться от чего-то, в чем не уверена наверняка? Так герои сказок обещают хитрому чудовищу отдать то, о чем не знают. Только чудовище — как раз я, мы это еще с Тихомировым выяснили, да и Куприн вряд ли считает иначе. Поэтому я медленно киваю:

— Считайте, что я вам его дала.

— Ты ведь после обыска должна неплохо здесь ориентироваться, Мальвина? — Василий усмехается, но льдисто-голубые глаза остаются серьезными. — Сходи на кухню, налей нам обоим чаю. Разговор предстоит долгий и я надеюсь, что ни один из нас о нем не пожалеет.

Это всё же ловушка и только что она с характерно-металлическим лязгом захлопнулась. Куприн отчего-то почти уверен, что я пожалею. Но я не отказалась бы от обещания, даже если бы могла — желание узнать правду всегда пересиливало во мне осторожность.

Ухожу на кухню, потому что после обыска и правда знаю где найти чайный сервиз, чайник и чай. Даже, кажется, помню, где мед. Чувствую, что Василий задумчиво смотрит мне вслед и чиркает зажигалкой, всё-таки поджигая сигарету.