Too Late — Folded Dragons, Aloma Steele

Всю ночь мне снились путанные и тяжелые сны о сестре, последние слова, похороны и замерзшие розы на кладбищенской плитке. Утро редко бывает добрым. Трезвонящий телефон я нахожу наощупь и отвечаю на звонок тоже наугад, бормоча сонное «алло».

— Разбудил? — вины в тоне Фомина не слышно, зато есть горькая и явно-различимая нотка обеспокоенности.

— Что-то случилось? — Глаза никак не желают открываться. Тру их кулаком и сажусь на кровати.

Мы с Олегом не друзья, не враги, не коллеги и вообще с некоторых пор друг другу никто. Точки над «ё» в наших отношениях давно расставлены, и Аринин жених вряд ли стал бы звонить просто так. Змейка тревоги поднимает голову и с шипением высовывает тонкий раздвоенный язык.

— Да не переживай, Аль, всё уже в порядке, — отвечает он, но спокойней от этого не становится.

Я даже не придаю значения тому, как он назвал меня. Когда-то из-за подобного обращения я могла вызвериться на него или нахамить, но это время прошло. Тогда всё было иначе. Тогда была жива Ри.

— Что значит «уже»? — Я отбрасываю одеяло. Встаю с кровати и принимаюсь с трубкой у уха мерить шагами спальню. — Олег, не темни! Что произошло? Что-то с отцом, да?

— Успокойся. Ночью его госпитализировали с болью в спине, но сейчас ему лучше…

— Куда госпитализировали? Какой диагноз? — перебиваю я, замирая у окна.

Улицу за ночь совсем замело. Ветер и сейчас швыряет облака снежинок из стороны в сторону, закручивает в вихри и завывает, словно поет какую-то, одному ему понятную песню. Он успокоится с рассветом. А я — успокоюсь тогда, когда узнаю у Олега подробности случившегося.

— В краевую клиническую. Аль, да всё правда уже нормально, — уверяет он. — Я говорил с врачами, там невралгическое что-то. Они со всем разберутся, а если понадобится сложная операция, я в Корею его отправлю…

Задерживаю дыхание и сжимаю ладонь в кулак. Разжимаю и сжимаю снова. Если верить психосоматике, боли в спине означают, что человек везет на себе слишком много обязанностей. С тех пор, как Рины не стало, отец в одиночку тащил Меркурий. Хорошая дочь сейчас сказала бы, что выезжает к нему сию же секунду, возьмет отпуск или уволится, поможет с Меркурием. Но хорошей дочери у него больше нет. Только я. Зная это, папа даже звонить не стал.

— Нужна какая-нибудь помощь? — бесцветным тоном спрашиваю я у Олега.

— Хочешь приехать?

Фомин удивлен — ещё бы, он прекрасно осведомлен о моих желаниях и возможностях. И я со вздохом оправдываю ожидания:

— Не хочу. — Поняв, как это звучит, я зачем-то приправляю ответ ворохом оправданий: — Не могу пока. На работе завал. Сложное дело. Ты же справишься, правда?

— Справлюсь, не переживай, — вздыхает он. — Просто позвонил сообщить, чтобы ты была в курсе.

— Спасибо.

Закончив разговор, остаюсь у окна. Метель всё ещё шумит и мне тоже всё ещё неспокойно. Я ведь действительно не могу уехать. Не сейчас, когда уговорила Крылова отдать мне расследование убийства Кузина, а разобраться в причастности МИГ стало для меня делом принципа.

Ситуация с папиным здоровьем пока не критичная. С ним Олег. Он сказал, что справится. Стараюсь не думать, что Фомин и до этого не справлялся. Смотрю на экран телефона, открыв контакт с номером отца, но так и не решаюсь его набрать. Мой звонок — лишний стресс, который ему и без того сейчас противопоказан.

Отвлечься от этих мыслей удается только на работе — погрязнув в протоколах и постановлениях, статистических карточках и рапортах, планах и совещаниях. После обеда напротив меня снова оказывается сожительница Кузина — Ольга Криволапова, на этот раз — не заплаканная. Просто хмурая и неприветливая. Когда она в день убийства отвечала на Костины вопросы — была куда любезней, но я ей не нравлюсь.

— Откуда мне знать, почему он не работал? — нехотя отвечает Ольга. — Деньги Гриша всегда приносил, и неплохие. А спрашивать, где он их взял — не моя забота.

Криволапова скрещивает и руки и ноги — окончательно закрывается. От соседей я успела узнать, что убитый был хитрым и изворотливым. Брался за непыльные делишки, лишь бы платили. Кузин сам открыл кому-то из этих «работодателей» дверь, а тот выстрелил ему в голову. Пуля прошла навылет, оставила аккуратную дыру в стене и исчезла с места убийства вместе с гильзой. Судмедэксперт развел руками — определить калибр патрона при таких обстоятельствах практически невозможно.

— А как давно вы с ним были знакомы? — пытаюсь я зайти с другой стороны.

Ольга пожимает плечами, не собираясь ради меня заниматься точными подсчетами:

— Полгода, может больше.

Это объясняет слезы в день убийства и равнодушие сейчас. Очевидно, тогда она поняла, что приносить деньги будет больше некому, но спустя несколько дней успела с этим смириться. Я почти не ощущаю к ней сочувствия и спрашиваю напрямую:

— Григорий рассказывал что-нибудь о тех, с кем работал? Может упоминал МИГ?

— Думаете, он был преступником? — обиженно кривится собеседница. — С тех пор, как откинулся, Гриша вообще-то с этим завязал! И говорил, что больше за решетку — ни ногой.

Все они так говорят, но чем громче, тем быстрей отчего-то возвращаются. Женщина замечает мой скепсис и ощетинивается еще больше:

— Да чтоб вы знали, он вообще с ментами сотрудничал! И дела у него законные были!

Это уже интересней. Особенно, если подразумевает бытность Кузина в списке информаторов Семенова. Может его убил кто-то из старых дружков, которому такая смена Гришкиных интересов пришлась не по вкусу? Он ведь знал убийцу и не побоялся повернуться к нему спиной, значит был в нем уверен, но ошибся.

Распрощавшись с Криволаповой, я снова рисую схему, в которую вписываю новые данные и новые вопросы. Созваниваюсь с судмедэкспертом и криминалистом и принимаюсь за осмотр изъятых на осмотре вещдоков, когда в кабинет заглядывает Максим и уважительно подмечает:

— Что-то ты, Алина, сегодня совсем без отдыха впахиваешь.

В отличие от Скворцова, покрутившего пальцем у виска, прежде чем умчаться в изолятор, Гевельса мои приступы трудоголизма радуют.

— Допишу осмотр и чаю попью, — обещаю я, не поднимая головы, всем видом демонстрируя занятость.

Тратить время на разговоры не хочется. Его и без того недостаточно. Было бы лишнее, я бы лучше к экспертам съездила. Но то ли я плохая актриса, то ли Макс не понимает намеки. Он прохаживается по кабинету, а потом устраивается на не успевшем остыть после Криволаповой стуле. Молча наблюдать за моей работой ему быстро надоедает:

— Зачем ты столько времени тратишь на это дело?

На вчерашнем селекторе Гевельса не отчитывали, а это, можно считать — почти похвала. Он снова расцвел и сияет самоуверенностью, сравнимой с радиоактивным излучением. Чернышевский задержан, дела Богачева тоже идут не очень, а значит, найдется способ подобраться и к Куприну. Связь разбоев с МИГ, по его мнению — дело решенное, а значит — Гевельс снова на коне, а окружающие снова — бестолковые придурки.

Мне всё же приходится поднять взгляд от документов:

— Не люблю незакрытые гештальты. — Я пожимаю плечами. — Раз уж съездила на осмотр, доведу до конца.

Сама не знаю, почему не рассказываю Максу всей правды. Может — не доверяю, а может — это своеобразная месть за то, что он счел мою помощь незначительной. Теперь мы расследуем дело параллельно: каждый тянет за свою ниточку, и мне будет приятно если именно моя в итоге окажется верной. Возможность ставить самолюбивых гордецов вроде Гевельса на место — одна из причин, по которым я вряд ли когда-нибудь откажусь от работы в следствии.

— Ну доводи, — любезно разрешает коллега. — Главное, чтобы это не мешало основному делу по МИГ. Осталось дожать Куприна, и можно возвращаться в управление. Когда доказательства будут собраны, расследовать дело можно будет и там.

— Угу.

Я ведь тоже тороплюсь уехать, разве нет? Там меня ждут привычный комфорт старой квартиры, отец и возможность чаще носить Ринке и маме цветы. Тогда почему от мыслей о возвращении так некомфортно? Словно в этом унылом и неуютном городишке, который я до сих пор от всей души ненавижу, есть магнит, и он все равно будет тянуть меня обратно. Решаю отложить копание в себе на потом, но Максим, как назло, начинает его вместо меня:

— Сдалось тебе это захолустье, Алина? — Он лениво покачивает ногой и неприязненно морщит нос. — Я слышал, зачем ты сюда командировалась, но разве убийца твоей сестры не пойман? Так почему ты осталась?

Он не первый, кто задает этот вопрос, и не первый, кто слышит в ответ невозмутимое:

— Крылов попросил, — произношу я не глядя на него. — Сам видел, здесь работать некому.

В глубине души понимаю: если бы причина была только в этом, не согласилась бы остаться, даже умоляй меня Федор Михалыч на коленях. Есть еще одно обстоятельство, о котором я не собираюсь рассказывать ни Гевельсу, ни кому-либо еще. Фактор, в последний момент ставший решающим.

И мне хочется чертыхнуться вслух, когда спустя секунду, не дав Максу ответить, этот фактор уверенно входит в кабинет. Загораживает проход широкими плечами в форменной куртке. Окидывает нас с Гевельсом мрачным взглядом, и, заменив приветствие сухим коротким кивком, решительно шагает к моему столу:

— Ваши рапорты по делу Кузина, Алина Владимировна.

Последние два слова звучат чуть громче и четче остальных. Кажется, это первый раз, когда Костя называет меня по имени и отчеству, вместо привычного «Мальвина». Месяц назад я бы дорого за это отдала, но сейчас от этого обращения в груди что-то неприятно сжимается и замирает. Когда Семенов кладет документы на край, стола, я пользуюсь этим, чтобы отвести взгляд.

Поручения в этот раз были напечатаны на голубых листах — розовые кончились. И то ли я была права в том, что цветные документы заметнее и исполняются первыми, то ли оказались правы тяжкие опера, говоря, что мои получения в их отделе с некоторых пор рассматривают вне очереди. Сейчас это не так уж важно.

Не будь здесь Максима, я бы ответила Семенову что-нибудь столь же ранящее. Или обсудила результаты рапортов. Или спросила о том, какой вопрос он задал Тихомирову. Но в присутствии краевого коллеги приходится пробормотать бесцветное «спасибо». Костино «обращайтесь» в ответ получается холоднее морозного ветра, который снова бьет в стекла, никак не желая утихнуть.

Посчитав разговор на этом оконченным, Семенов собирается уйти, и это было бы лучшим вариантом. Но Гевельс, с его радиационной самоуверенностью, косит взгляд на верхний рапорт и останавливает Костю насмешливым вопросом:

— Начальник тяжких теперь лично работает по поручениям следователей? Или это только убийства Кузина касается? Зачем вы лезете в это дело, даже спрашивать не берусь.

Сама я не вижу в этом ничего удивительного. Большинство грезит о руководящих должностях, желая кем-то командовать. Семенов, кажется, стал начальником, для того чтобы самому решать, по каким делам работать, а какие — поручить кому-то из оперов отдела. У него в приоритете контроль. Максу, для которого работа, прежде всего — средство реализации амбиций, невдомек, что есть люди, для которых между работой и жизнью стоит знак равенства. Такие люди редко оставляют брошенные вслед колкости о своем профессионализме без ответа.

Шаги у Кости широкие. Он уже почти у двери, и слова Гевельса заставляют его медленно обернуться. Его лицо не выражает агрессии, но мне отчего-то становится страшно. Я ведь знаю, как эти двое друг друга не любят. Только драки сейчас не хватало. Но отвечает Семенов с кривой усмешкой и нескрываемой иронией:

— И не надо. — Он делает в нашу сторону пару неторопливых шагов. Не сводит с Максима взгляда: — А то мне придется врать о том, что после того, как вы беспричинно отстранили мой отдел от дела МИГ, мне больше нечем заняться.

Я как никто другой знаю цену кривым усмешкам. Они — своего рода предостережение, обещание надвигающихся проблем. И Костина усмешка — не исключение. В ней действительно есть угроза, только пока слишком расплывчатая, не каждый поймёт. Гевельс понял бы, но он ослеплен самоуверенностью, поэтому продолжает беспечно покачивать ногой и нарываться на неприятности:

— Вы ведь и без того знаете причины, — хмыкает он. — Мне осталось только их доказать.

Это он зря. Еще пара шагов — на этот раз быстрых и четко выверенных — и Семенов оказывается над ним. Макс настороженно замирает, осознав, наконец, что все его предыдущие действия хорошо укладывались в девиз «слабоумие и отвага». Я тоже не шевелюсь в ожидании неизбежного. Уже представляю, как Костя поднимает Гевельса со стула за шиворот, но вместо этого его усмешка превращается в улыбку, больше напоминающую дерзкий оскал:

— Ну так доказывайте быстрей, — снисходительно разрешает он застывшему противнику. — А то прослушка и наружка бесят уже, знаете ли.

Когда Семенов уходит, ни я, ни Гевельс, не просто не решаемся сказать вслед хоть что-то, но, кажется, даже не дышим. А остаток дня мне не дает покоя мысль, что Костя сам пришел ко мне с рапортами, хотя легко мог передать через подчиненных. Что именно он хотел сказать и передумал из-за присутствия в кабинете Макса?

Как бы там ни было, новых попыток поговорить он больше не предпринимает.