Awakening — Joseph Heath

На улице давно стемнело, а единственный фонарь у подъезда, не горел ни разу с тех пор, как я сюда переехала. Цвет волос неразличим в оконном отражении и легко представить в знакомых чертах лица девушку, которую мне уже никогда не суждено увидеть живой. От того, что голос Рины исчез из моей головы, желание поговорить с ней никуда не делось.

— Мне тебя не хватает, — тихо признаюсь я. — Пришлось потерять тебя окончательно, чтобы понять, как сильно мне нужны были твои советы.

Сжимаю в руке кулон сестры сквозь ткань блузки и тепло течет по телу от кончиков пальцев к груди. Моё лицо остается серьезным, но рябь за стеклом кривит губы отражения, словно в улыбке. Закрываю глаза, позволяя галлюцинации стать реальнее:

«Помнишь, игрушку с маятниками в папином кабинете[1]? — сказала бы Арина с усмешкой, если бы всё ещё была со мной. — Вы с Семеновым точно так же одновременно и тянетесь друг к другу, и отталкиваете».

В детстве мы с сестрой любили играть за большим заваленным документами столом. Я уже тогда представляла себя маститым детективом, вроде Шерлока Холмса, спасала мир от вымышленных злодеев. На оборотах папиных бумаг я рисовала тайные карты и схемы или, высунув от усердия кончик языка, писала каракули в игрушечных протоколах. А Ри любила менять роли и по настроению могла быть продавцом кондитерской, дизайнером одежды, владелицей собачьего приюта или даже злодейкой, поддерживая мою игру. Мягкий стук металлических шариков друг о друга был неизменным аккомпанементом этих развлечений.

— А ведь не оттолкни меня Костя первым, я бы сама его оттолкнула, — шепотом признаю я Аринину правоту. — Что толку в том, что мы знаем причины, если, как безвольные шарики Колыбели Ньютона не можем преодолеть законы физики?

Зажмуриваюсь сильнее, чтобы различить в сознании ответ, который Ри могла бы мне дать. Она ведь всегда была моей частью. И всё ещё рядом: в кулоне, родинке, чертах лица, памяти, мыслях.

«Люди так устроены, — сказала бы она, беспечно тряхнув розовыми локонами. — Им куда проще подменять „не хочу“ словом „не могу“. Тот, кто не может, на самом деле, просто недостаточно сильно хочет, Ли, только и всего».

Даже если это и так, то одного только моего желания недостаточно. Захотеть должны оба шарика, а Семенов пока даже с работы домой не торопится. Проторчав у кухонного окна почти час, я успеваю решить, что он передумал исполнять свое обещание, но вскоре темноту двора разрезают полосы света фар. Костя возвращается домой последним из соседей — сегодня он победил в этом негласном соревновании. Полоса у бордюра заставлена машинами, но Гелендваген припаркован так, как он просил. И, надо же — Камри каким-то непостижимым образом умудряется задним ходом протиснуться в оставленный для нее узкий просвет.

Нужно одеться, чтобы успеть перехватить Костю на лестнице, но я не тороплюсь. Стою у окна, словно кто-то разлил на полу бутылек суперклея, и смотрю: как гаснут фары, как Семенов выходит из машины и поплотнее запахивает расстегнутую куртку, защищаясь от порывов ветра. Лишь когда его силуэт у подъезда совсем исчезает из вида, накидываю на плечи пальто и выхожу навстречу.

— Надо же, сегодня тебя даже не нужно нести, — произносит Костя, заметив меня на ступеньках.

Кривлю губы в усмешке:

— Готова даже нести тебя сама, если ты не передумал все рассказать.

— Я, конечно, устал, но не настолько, — хмыкает он. — Подожди, сумку домой закину.

На этот раз мы поднимаемся по лестнице вместе. За одной из соседских дверей звучит приглушенный голос диктора новостей. За другой негромко гудит стиральная машина. У жильцов квартиры на пятом этаже, судя по запаху, пельмени на ужин. Невовремя вспоминаю о том, каким голодным Семенов обычно возвращался с работы, когда мы жили вместе, и благодарна, что несмотря на это он отдал приоритет нашему разговору. Но следом память услужливо подбрасывает один из поводов злиться и не дождавшись, пока Костя откроет дверь на крышу, я интересуюсь:

— Зачем к тебе приходила Светочка?

Правильнее было бы сказать «подбиралась», но я даю Косте шанс выдвинуть свою версию событий. Он пропускает меня вперед, в полумрак, и закрывает за нами дверь:

— Привозила документы от Крылова.

— Дважды? — я не скрываю скепсиса.

Полная луна подглядывает за нами в окно и света здесь больше, чем в прошлый раз. Теперь видно ящики и коробки, какую-то ветошь на пыльном полу, кое-где даже различим узор на деревянных перекрытиях. Мимика Кости тоже хорошо различима. Он смотрит прямо на меня, без улыбки:

— Трижды. У вас в отделе с некоторых пор стало неуютно.

Это он тоже атмосферу отчуждения почувствовал? Нет, дело не в этом. Костя забрал бы эти документы открыто, не таясь. Если бы в этих документах всё было чисто. А значит Гевельс всё же оказался прав:

— Крылов в чем-то замешан?

— Крылов кристально чист, — качает головой Костя.

— А ты?

Вопрос срывается с губ до того, как я осознаю, что не очень-то хочу знать ответ. Я ведь когда-то допускала то, что Семенов может оказаться убийцей, и даже тогда меня к нему тянуло. Так есть ли в таком случае разница?

— Не совсем, — он усмехается и клонит голову к плечу. — Хотя на самом деле это очень субъективно. Совесть, справедливость и закон иногда идут вразрез. И когда приходится делать выбор, я обычно предпочитаю руководствоваться первым или вторым. Но мы ведь не это пришли обсуждать сюда, правда?

Что бы он ни имел ввиду, не мне его судить — ведь я и сама не так давно ставила месть выше закона. Делаю осторожный шаг ближе, вдыхая аромат осени и морозной улицы, не успевший исчезнуть с его полицейской формы.

— Я хочу знать, что происходит. Про связь разбоев с МИГ. Про убийство Кузина. Про то, как ты со всем этим связан.

На крышу шум с улицы и подъезда не проникает. В густой тишине слышно лишь наше дыхание, шелест Костиной куртки, скрип старых половиц под подошвами. Если прислушаться, можно различить, как бьется мое сердце. Чаще, чем следовало бы. Так, будто сейчас проломит грудную клетку и выпрыгнет наружу, в ладонь Семенова.

— МИГ не существует, Мальвина. — Он внимательно наблюдает за моей реакцией. — Восемнадцать лет назад ее участники перестали ввести общие дела.

— Почему ты в этом так уверен? — удивляюсь я и задумчиво провожу кончиками пальцев по молнии темно-синей куртки. — И откуда взялся такой точный срок? Может еще и дату назовешь?

— Не назову. — Семенов тянет ко мне ладонь, но не для того, чтобы оттолкнуть, как я успела подумать, а чтобы коснуться упавшего на плечо бледно-голубого локона. Ткань пальто мешает ощутить прикосновение, но я всё равно зачем-то задерживаю дыхание, пока он продолжает: — Постарайся просто поверить на слово.

Поверить? Ему? Не без труда, но мне удается вернуть себе способность соображать:

— Тогда почему Богачев, Куприн и Чернышевский до сих пор общаются? Еще и непонятными шифрами?

— А что им еще делать, когда спустя столько лет неизвестные рэкетиры пытаются выдать себя за них? — отвечает Костя вопросом на вопрос. — В то время, как комитет вместо того, чтобы разобраться в том, кто на самом деле виноват, приезжает на обыски к ним самим?

Ерунда какая-то. Кому нужно выдавать себя за МИГ? Врагу, общему на троих? А зачем? Я ждала от Семенова ответов, а получила новую порцию загадок. Но, пользуясь тем, что он не отталкивает, я осторожно расстегиваю замок куртки и кладу ладонь на его грудь.

Он до сих пор носит под рубашкой мой кулон. Не снял. Оставил. В тот момент, когда вешала на шею Семенова цепочку, я почти не отдавала себе отчета в том, зачем это делаю. Сейчас понимаю, что тогда, подчинившись воле Ри, связала нас. Эта связь — такая причудливая, непонятная и неуместная, теперь тяготит обоих.

— И ты знаешь кто это? — Я откашливаюсь, чтобы голос снова стал уверенным и твердым.

Совсем рядом с моей ладонью Костино сердце стучит ровно, медленно и спокойно. Не нарушая привычного ритма и законов физики. Он продолжает накручивать локон на указательный палец, словно это единственное, что его сейчас интересует:

— Не знаю. Но обязательно разберусь.

— Позволь мне помочь, — прошу я тихо. Наощупь нахожу его теплую руку и нерешительно переплетаю наши пальцы. — Я ведь могу, ты знаешь. А ты и твой отдел отстранены от этого дела.

Большим пальцем он гладит центр моей ладони и дрожащая, трепетная нежность разливается под кожей калейдоскопом разноцветных искр. Ветер пробирается в щели, но мне тепло и непривычно пощипывает уголки губ, словно еще чуть-чуть и они приподнимутся в самой настоящей улыбке. Если Семенов поцелует меня сейчас, то я точно забуду все свои вопросы, но вместо этого он произносит с усталым вздохом:

— Прости, Мальвина, я поздно понял, во что тебя втянул.

— Ты? — приходится отстраниться, чтобы удивленно на него посмотреть.

Костя виновато усмехается:

— А кто, думаешь, надоумил Крылова поручить тебе это дело? О приезде группы из края первым узнал Ежов. Он — случайно обмолвился мне. — Костя не шутит, и говорит искренне: — А я понимал, что после поимки Тихомирова ты сбежишь следующим же утром и эгоистично не позволил этому случиться. Крылову это тоже оказалось выгодно: он напомнил управлению, что в его распоряжении уже есть один их следователь и вместо группы сюда примчался всего один Герпес.

Кажется, Семенов ждёт, что я, как обычно, стану его отчитывать. Это было бы последовательно и правильно, но куда больше хочется узнать, почему он организовал, чтобы я осталась в отделе, чтобы после этого самому меня оттолкнуть? Кажется, в своих аллегориях с шариками-маятниками Ри оказалась права как никогда. И всё же, осознание, что я нужна ему, придаёт решимости.

— А теперь? — Я обвиваю руками крепкую шею, глажу кончиками пальцев четкий срез окантовки волос на затылке. Семенов на несколько секунд прикрывает веки, дышит глубже и тяжелей, а я продолжаю: — Почему ты передумал?

Мне удалось переломить ситуацию и теперь Косте сложно сохранять концентрацию мыслей. Нас снова притянуло друг к другу, но я не знаю, сколько времени осталось до того, как один из нас снова оттолкнет другого. Взгляд Семенова становится отсутствующим:

— Всё ведь начиналось любопытно: молодые подражатели, не причиняющие никому вреда. Ни я, ни Ежов с Крыловым, понятия не имели, зачем краевое управление решило в это лезть — ради такой ерунды. На тот момент всё ограничивалось угрозами с упоминанием МИГ. — Его ладони ложатся на мою талию, заставив в очередной раз пожалеть о существовании пальто. — Я доподлинно знал, что МИГ не существует и считал, всё это глупыми шутками. Сейчас всё изменилось. Угрозы превратились в разбои. Улики указывают на коррупцию. Дошло до убийств. И я понятия не имею, кому можно доверять, а кому нет.

— Мне — можно? — Я поднимаю на него взгляд и наши лица оказываются очень близко.

Теперь, когда мои губы отделяет от его губ лишь пара ничего не значащих сантиметров, учащенное дыхание выдает обоих.

— Можно, — хрипловато выдыхает Костя. — Еще Осипову, наверное. Крылову и Ежову можно, но их я стараюсь в это не впутывать.

Я почти уверена, что о поцелуе сейчас думаем мы оба. Паузы между словами становятся длиннее и кажется, будто время замедлилось. Вязкая тишина залила крышу. Луна снова спряталась за тучами, погрузив всё вокруг в бархатистый полумрак. В нем каждое прикосновение острей и ярче, а приятное тепло внутри превращается в болезненный и почти нестерпимый жар. Я шепчу в его губы:

— После того, как уже впутал меня?

— Как впутал — так и вытащу. Просто постарайся быть осторожней… и не искать лишних неприятностей… Хотя, наверное, глупо просить о таком женщину, которая привыкла пить чай с убийцами?

Я пропускаю шпильку и оставляю без ответа. От того, что Костя так близко, колени подкашиваются. Словно почувствовав это, ладони на моей талии сжимают крепче, не позволяя упасть. Спрашиваю еле слышно:

— Вытащишь. А что потом?

Я замираю, позволив волне томительных и приятных ощущений полностью захлестнуть сознание. Не хочу думать о причинах, но все это время мне почти до боли нужно было чувствовать Семенова рядом. Аромат осени, тепло его тела, ритм учащенного жаркого дыхания опьяняет и поднимает высоко-высоко, к звездам. И от этого хорошо-хорошо. Но падать обратно больно.

И я падаю слишком быстро, потому что Костя произносит:

— А потом — отпущу. Честно.

Я почти слышу звук, с которым металлические шарики отдаляются друг от друга. Это Семенов так меня отталкивает опять? Боится? Как же сложно стало его понимать без постоянных объяснений Ри, а понять очень хочется. Но сейчас атмосфера тепла и безграничного доверия между нами рухнула, обнажив всю бессмысленность этой затеи. Объятия ослабевают одновременно с тем, как мои руки соскальзывают с Костиной шеи.

— Тогда я точно не стану выполнять твою просьбу, — произношу я холодно и резко. — Спасибо за информацию.

Делаю шаг назад. Еще один. Ухожу прочь, но у самого выхода, бросаю, не оборачиваясь:

— И раз тебе помощь не нужна, я помогу Осипову и Гевельсу. Закончу с расследованием этого дела и уеду отсюда.

Подозреваю, что последняя фраза могла его ранить, но я для этого ее и произносила. Костя позволяет мне уйти, и сам спускается лишь тогда, когда я с грохотом захлопываю за собой дверь квартиры. В голову настойчиво лезут мысли о том, как было бы здорово, если бы мы могли сейчас просто сидеть с ним на кухне и ужинать, как когда-то.

Стоило сказать Семенову про маятники Ньютона. Но вряд ли он понял бы.

[1] Колыбель Ньютона — настольный сувенир-антистресс, из 5 металлических шаров на леске. Он демонстрирует законы сохранения импульса и энергии.