Requiem for a Dream Piano Cove — HQ

Утреннее совещание у Гевельса снова ставит меня перед выбором: рассказать о том, что узнал Макар или оставить информацию в тайне? Пока Данил и Макс обсуждают доказательства по делу Богачева, я молча взвешиваю плюсы и минусы каждого варианта. Не вмешиваюсь и пытаюсь понять, кому вообще могу доверять.

— Ты какая-то странная сегодня, Алина, — наконец подмечает Осипов.

Пожимаю плечами, выдавая универсальное оправдание для любых спорных ситуаций:

— Не выспалась.

Даня многозначительно усмехается, и через секунду я понимаю почему: естественно, Светочка и Скворцов вчера снабдили всех желающих и не очень красочным рассказом о том, как «представляете себе, Малина и Семенов заперлись в кабинете». Причины и последствия каждый додумал самостоятельно в меру испорченности личной фантазии. А тем, кто недостаточно испорчен или недостаточно фантазер, как Осипову, очень помогло додумать моё «не выспалась».

А я ведь действительно не выспалась из-за Семенова. Его просьба не лезть в дело МИГ до сих пор не дает мне покоя. Как можно просить о таком, да еще и не называя причин? Угадывая их, я полночи ворочалась в постели и уснула лишь под утро. А сейчас нужно экстренно менять тему, пока Данил не догадался пошутить про вчерашнее. О сплетнях Гевельсу точно знать не стоит.

— Макс, а что с ЭкоДом Проектом? — тотчас интересуюсь я, не дав Осипову и рта раскрыть.

— А что с ним? — Он хмурится, пытаясь припомнить, о чем вообще речь. — Это кто-то из потерпевших по разбоям?

Пошарив взглядом по столешнице, легко нахожу свой листок с данными Яковлева и еще до ответа Гевельса понимаю: он забыл о моей просьбе.

— Почти. — Неопределенно веду плечом. Кажется, я правильно поступила, не став сообщать полученную от Мищенко информацию. — Это те, кто платит рэкетирам из МИГ. Помнишь, ты обещал передать данные директора службе?

— А-а-а-а, точно, — Максим с досадой кривит губы. — Извини, Алин, я совсем замотался с проверкой счетов Богачева. Сегодня точно передам, обещаю.

Я киваю, не собираясь уточнять, что сама уже всё узнала. Если расскажу, придется упомянуть и об источнике информации, а тяжкие оперативники у Гевельса под подозрением. С его появлением в отделе вообще воцарилась странная атмосфера отчужденности и недоверия. Словно Макс ее с собой в чемодане из краевого управления привез, а она: черная и вязкая, постепенно расползлась по кабинетам. Пеплом осела на мебели, подоконниках, делах и материалах, сделав коллег мнительными скептиками.

Даже Светочка в приемной смотрит на меня с прищуром, хотя раньше улыбалась и болтала о женихах. Я прохожу мимо, но кожей ощущаю как неприязненный взгляд сверлит затылок. Нет, Гевельс с его чемоданом отчужденности тут ни при чём — здесь что-то другое. Не люблю откладывать скандалы в долгий ящик и, резко развернувшись, снова шагаю в приёмную.

— Что? — в упор спрашиваю я у секретаря.

Светочка даже застывает от неожиданности, но не меняя выражения лица выдаёт оскорбленное:

— Ничего!

— Когда было ничего, ты во мне взглядом дыры не ковыряла. — Я воинственно упираюсь в бок ладонью, давая понять, что просто так не отвяжусь. — Раз ковыряешь, значит есть что сказать. Вот и говори!

Блондинка недовольно сопит. Она-то думала, что я стану молча гадать, что у нее на уме, но я всегда предпочту холодной войне открытую конфронтацию. К тому же, дырявить взглядом я умею ничуть не хуже — меньше чем через минуту терпение Светочки даёт сбой:

— Что толку тебе говорить! — Она уязвленно шмыгает носом. — Я говорила держаться от Семенова подальше, и что в итоге⁈

Настаёт моя очередь опешить, потому что я ожидала чего угодно, но никак не этого. При том, что ответ на вопрос «что в итоге» мне не менее интересен.

— Значит, ты не обо мне беспокоилась, а берегла Костю для себя, как трофей? — Я тоже щурюсь, а из груди вырывается короткий язвительный смешок. — И как же переживут такое все остальные пятьсот человек, на которых ты положила глаз?

— Ничего ты не понимаешь! — Подернув напряженными плечами, она подается вперед. — С ним всё по-другому! И едва у меня получилось к нему подобраться, как снова появляешься ты и всё портишь!

Из всего монолога сознание вычленяет лишь два слова: «получилось» и «подобраться». Память воспроизводит мелодию женского смеха за стеной точно-точно, до самой последней ноты. Глухая ревность с грохотом падает куда-то в солнечное сплетение. Тело реагирует мгновенно, в струнку вытянув позвоночник и сжав кулаки. Хочется рвануть к оппонентке, выпалить, что я вообще-то с Семеновым жила целую неделю и засыпала с ним рядом, что он спас меня от убийцы и носит на шее цепочку с моим кулоном. Одергиваю саму себя, возвращая контроль над эмоциями — впервые такими иррациональными и нелепыми.

Но прежде, чем я успеваю сказать Светочке, чтобы подбиралась к кому-нибудь другому, слышу крик Скворцова:

— Малина, у тебя телефон дежурный звонит!

Пропускать звонки из дежурки чревато последствиями, и оставив оппонентку без ответа я почти бегом возвращаюсь в кабинет. Успев снять трубку, бросаю запыхавшись:

— Следователь Малинина.

— Труп мужчины на Тимирязева двадцать, — коротко и сухо докладывает сотрудник. — Обнаружила сожительница. Смерть скорее всего насильственная, огнестрел.

Стрельба — не самая распространенная причина чьей-то гибели. То ли дело кухонные ножи — лучшее оружие в бытовых ссорах. Огнестрельное еще где-то найти нужно. Оно зарегистрировано, шумит и оставляет гильзы. Значит преступник, вероятней всего, планировал убийство и готовился к нему. Что же, на месте разберусь:

— Принято, выезжаю.

Я обматываю вокруг шеи теплый шарф и накидываю на плечи пальто. Проверяю в дежурном чемодане нужное количество чистых бланков и бирок с оттисками печатей «Для пакетов». По пути созваниваюсь со свидетелями, перенося запланированные допросы и через двадцать минут уже паркуюсь у двадцатого дома по улице Тимирязева.

Знакомая Камри останавливается рядом. Откуда ее хозяину знать, что мне сейчас на глаза лучше не попадаться? Глушу мотор и встречаюсь с Костей взглядом. Он хмурится. Я тоже. О причинах его мрачного вида остается только гадать, мои же — ясны и прозаичны. Цистерна негатива, которую я не успела вылить на Светочку, так и плещется внутри. Семенов тоже заслужил быть облитым. Пусть только даст повод. Но пока не дал, я запасаюсь терпением. Это никак не мешает формулировать и прокручивать в голове колкие фразы о лживых предателях, бабниках и тех, чьей серьезности хватает только на работу.

— Ты что здесь делаешь, Мальвина? — спрашивает он, поравнявшись со мной у дежурного полицейского автомобиля.

Это уже повод? Нет, кажется еще не повод. Бросаю холодно:

— Что может делать следователь с чемоданом протоколов на месте происшествия? Угадаешь с трех раз, Семенов? Или нужны подсказки?

Ускоряю шаг, не собираясь спрашивать, что делает здесь он сам. То, что начальник отдела тяжких появляется на рядовом происшествии — не удивительно. Он выезжает почти на каждое, контролирует оперативников. Так не положено, но спорить с Семеновым — себе дороже. К тому же, помня о том, как проявили себя Мищенко и Родионов при нашем первом знакомстве, я прихожу к выводу, то контроль за оперативниками и правда не помешает.

— Дежуришь? — догадывается Костя, но вместо того, чтобы привычно назвать его Майором Очевидность, я фыркаю, а он добавляет: — А почему ты?

— По графику, — бормочу я, с трудом удерживая волну негодования внутри.

Мне всё же удается его обогнать и первой войти в подъезд. Остальные участники осмотра тоже только приехали и поднимаются по ступенькам. Я представляюсь и киваю незнакомым криминалисту и судмедэксперту.

Судя по шагам за спиной, Семенов не собирается проигрывать в импровизированной гонке. Странно, что никого из его оперативников нет, но я слишком зла на него, чтобы интересоваться причинами такого стечения обстоятельств.

В квартире нашу процессию встречает участковый и заплаканная женщина неопределенного возраста. Глядя на тонкие, как ниточки, конечности, ей легко можно дать лет двадцать, а если приглядеться к потемневшей коже на лице, руках и шее с ожерельем тонких морщинок — от сорока до пятидесяти. Увидев нас, сожительница убитого разражается новым приступом истерики и, поняв, что разговаривать с ней сейчас бессмысленно, я иду дальше по коридору, осматриваясь вокруг.

— Она в ночном клубе работает, только со смены пришла, — негромко рассказывает участковый Косте, идущему позади. — Дверь входная открыта, а он мертвый уже.

Квартира ничем не примечательна. Стандартная двушка: маленькая прихожая, ведущий в кухню коридор с ответвлениями дверей в санузел, спальню и зал. Туда я и направляюсь. Никто еще не произнес вслух, но я отчего-то интуитивно знаю, что убийство произошло именно там.

Здесь пахнет обжитостью: пригоревшей едой, дешевым парфюмом, пылью в вентиляции, краской давно облупившихся батарей, но меня ведет другой аромат — недавней смерти. Он тонкий, едва-уловимый обонянием, но уже распознаваемый. В нем металл и кровь смешались со сладковатой нотой начинающегося разложения.

— Ничего не трогали? — спрашивает Костя у участкового.

— Нет, — гундосит тот. — Она как увидела, завизжала сразу, в подъезд выскочила. А соседи, узнав о трупе, сообщили в дежурку.

— Постой, Мальвина, — Семенов удерживает за локоть, заставив застыть в дверном проеме.

Я успела смириться с прозвищем, но меня по-прежнему раздражает, когда он использует его при посторонних. Стоит отчитать Костю, но понимаю: не время. Просто мысленно записываю этот повод в огромный талмуд других причин на него злиться.

Он обходит меня и сканирует взглядом комнату. Я делаю то же самое, насколько позволяет обзор из-за широкой Семеновской спины, которая в форменной куртке кажется совсем необъятной.

Сквозь наполовину задернутые шторы света в комнату попадает совсем немного. Он бледной полосой ложится на старомодный ковер и потертый линолеум. Человек на полу остается в области темно-серого полумрака, и я могу рассмотреть лишь то, что он лежит на животе, лицом вниз.

Костя коротко выдыхает, входит в комнату. Резким движением отдергивает в стороны обе портьеры, закружив облако пылинок в сером солнечном луче. За спиной под аккомпанемент завываний хозяйки квартиры негромко разговаривают эксперты и участковый, но я не вслушиваюсь, предпочитая вместо этого молча наблюдать за Семеновым.

Это третий наш совместный выезд на происшествие и на каждом из них Костя ведет себя иначе. Сейчас в его движениях концентрация внимания и собранности. Он садится на корточки у бурого пятна на ковре, трогает шею трупа и, не поморщившись, выворачивает карманы его спортивных штанов. Скользит настороженным взглядом по мебели и разбросанным вещам.

Когда Семенов вместе со мной осматривал последствия жестокого убийства семьи Ковылиных, он выглядел деловито и уверенно. Сейчас — напряженно и озадаченно. Как гончий пес, потерявший след. Вот только как он мог его потерять, если мы только что приехали на осмотр? Будь между нами доверие, как раньше, я даже спросила бы, нет ли в этом убийстве чего-то личного для Кости. Но на нас с Семеновым отчуждения из чемодана Гевельса высыпалось больше, чем на остальных и взаимная симпатия давно сменилась взаимной подозрительностью.

Я достаю нужный протокол из чемодана и креплю к папке-планшетке для удобства. Пропускаю экспертов, чтобы начали работу с телом и доказательствами. Кратко описываю квартиру, расположения комнат и обстоятельства обнаружения трупа. Он воспринимается, если не обыденно, то совсем не пугающе, поэтому Костина настороженность мне не передается.

Слово за словом, я аккуратно вывожу на бланке текст протокола — тоже абсолютно обычного. Криминалист щелкает камерой. Судмедэксперт в перчатках копошится у тела, монотонно комментируя для меня увиденное. Участковый ушел на поквартирный обход, а Семенов занят поисками гильзы и выдвижением версий о том, где мог стоять стрелявший. Когда каждый знает свою работу, смерть воспринимается как часть устойчивого миропорядка. Даже сожительница убитого успокаивается и уходит на кухню. Вскоре оттуда доносится шум кипящего чайника и звон посуды, добавив происходящему рутинности.

Костина сеть информаторов, как обычно, поможет раскрыть убийство. Дело расследует и направит в прокуратуру кто-нибудь из моих коллег. Князев подпишет обвинительное заключение, а суд назначит виновному наказание. Он отправится его отбывать, а конвейер восстановления социальной справедливости продолжит свою работу.

— Алина Владимировна, можно тело переворачивать? — отвлекает меня судмедэксперт от рассуждений о безысходности и прозаичности человеческого бытия.

Я поднимаю голову от планшетки с протоколом:

— А фото сделали?

— Да, — кивает криминалист. — Как раз сейчас перевернем и сфотографирую детальней. А по выходному отверстию от пули можно будет направление выстрела определить.

Преступник стрелял в убитого со спины, с небольшого расстояния, легко попав в голову. И если пуля не застряла в черепе, значит станет одним из доказательств, а выходное отверстие даст информацию о направлении выстрела. Прислушиваюсь к голосам с кухни: там Костя о чем-то спрашивает хозяйку квартиры, задает вопрос за вопросом, но слов разобрать не получается.

— Ну переворачивайте тогда, — отчужденно разрешаю я, дописывая в протоколе начатое предложение.

Тело оказывается крупным, но вдвоем эксперты справляются. Я поднимаюсь с кресла и, зажав планшетку подмышкой, подхожу ближе, чтобы его рассмотреть. Как только взгляд выхватывает на руке убитого рисунок глаза в треугольнике — будничность происходящего мгновенно развеивается. И всё же, остается шанс, что черно-синяя картинка может быть просто совпадением.

Но радужки глаз, которыми труп неподвижно уставился в потолок, разные. Один карий, второй — голубой. Бли-и-ин. Ощущение неясной угрозы пощипывает между лопатками. Так, словно за моей спиной тоже стоит человек с взведенным спусковым крючком пистолета. Я даже оглядываюсь. Но там всего лишь возвышается с мрачным видом Семенов. Приходится скрыть безотчетный страх за любопытством:

— Почему ты не торопишься звонить своим информатором, чтобы раскрыть убийство?

Костя задумчиво закусывает нижнюю губу, подбирая слова для ответа, а я стараюсь вообще на его губы не смотреть, потому что когда смотрю — все поводы ругаться на него, отчитывать и злиться, стираются из памяти, а огромный талмуд причин превращается в одну фразу: «за то, что он мне нравится». От этой фразы я злюсь уже на себя и отчитываю тоже себя. Дурацкий замкнутый круг.

— Потому что это, — Семенов кивает на труп. — Как раз один из моих информаторов.

Вот почему он приехал сюда один и не стал впутывать никого из оперов. Костя знал, кого убили еще до того, как увидел труп. Я понятливо киваю и добавляю со вздохом:

— И зовут его Григорий Кузин.

Семенов мрачнеет. Моя осведомленность ему не нравится. Особенно после того, как вчера он попросил меня не лезть в дело МИГ. Но я ведь ему ничего не обещала. Да и вообще узнала о Кузине еще до этой странной просьбы.

Какое-то время мы с Костей продолжаем смотреть друг на друга. Я различаю всю гамму сомнений и противоречий в его взгляде, словно они отражаются в темных зрачках и застыли льдом в светло-голубых радужках. Не знаю, о чем думает он, но я окончательно убеждаюсь, что отчужденность между нами ни к чему хорошему не приведет. Негромко интересуюсь:

— Скажи, Семенов, ты случайно ни о чем не хочешь мне рассказать?

— Хочу, — неожиданно отвечает он, не отводя от меня внимательного взгляда.

Но после этого короткого и многообещающего признания Костя молчит. Я подаюсь к нему и произношу угрожающим тоном:

— Если ты сейчас скажешь «в другой раз», то можешь сразу записываться в протокол осмотра вторым трупом.

Это могло бы быть шуткой, но ни смеяться, ни улыбаться я не умею, а на кривую ухмылочку нет настроения. Семенов усмехается сам, и эта усмешка развеивает витающую вокруг напряженность:

— Не скажу, Мальвина. Давай поговорим сегодня. После работы. Сама знаешь где.

Ощущение неприятной щекотки между лопатками сменяется тревожным ожиданием и осознанием, что несколько оставшихся до вечера часов растянутся на целую вечность. Но если это поможет избавиться от отчужденности между нами — даже вечность ожидания того стоит.