Paint It Black — The Rock Orchestra, Mitchel Emms, Tina Guo

Прелесть рабочей загруженности в том, что дни пролетают один за другим, превращаясь в непрерывный поток одинаково-серых событий. Строчки ежедневника расписаны действиями, каждое из которых нужно было сделать ещё вчера. Я с трудом могу вспомнить, что ела на завтрак, во сколько приехала домой или кого допрашивала.

Новый разбой был вчера или позавчера? А когда Осипов получил результаты экспертиз и всё-таки задержал Чернышевского? Сколько томов еще осталось читать Невзорову? Привез ли новый этап Тихомирова и успею ли я к нему попасть?

— Малина, ты эту неделю дежуришь! — преувеличенно-бодро объявляет Тетерин. — Должен был Серегин, но он же в отпуске.

С усталым вздохом потираю переносицу. Понятно. Значит, чтобы успеть к Тихомирову, придется чем-то пожертвовать. Едой? Сном? Чьим-нибудь допросом?

— Фух, — обрадованно выдыхает Скворцов из-за стопки дел, почти сравнявшейся с ним по высоте. — Хорошо, что не я.

— Ты дежуришь на следующей, — глушит его восторг Пашка и исчезает за дверью.

Пока я с мрачным видом взвешиваю приоритеты, звонит свидетель, допрос которого назначен следующим и просит перенести его на завтра. Это означает, что на завтра ежедневник пополнится еще одной вчерашней задачей, но оптимистка-Ри сказала бы, что у этой новости есть и плюс — у меня освободились целых полтора часа для того, чтобы навестить Тихомирова в изоляторе. О том, что сестра просила держаться от него подальше, я стараюсь не вспоминать.

Накинув пальто, спускаюсь к машине. Жалею, что не прогрела ее заранее и тру друг о друга озябшие ладони. Подаренные Костей шапка и варежки, остались на полке в прихожей. Передвигаясь по городу на машине, я привыкла ограничиваться только теплым шарфом, в который при сильных морозах прячу нос.

В изоляторе тоже холодно. Зарешеченные окна цокольного этажа покрыты белой изморозью. Сотрудники кутаются в безразмерные бушлаты. Дежурный хмурит под форменной шапкой густые черные брови:

— Невзорова в СИЗО увезли на этой неделе, Алина Владимировна.

— Знаю. Мне нужен Тихомиров. — Я протягиваю в окошко дежурной части телефон и удостоверение. Предупреждая вопросы, добавляю: — Тетерин оформил для меня разрешение на работу.

Брови под шапкой приподнимаются выше, наполовину прячась в темно-синий мех:

— Оформил? Надо же… действительно. Но вы уверены…

— Уверена, — обрываю я поток советов, о которых не просила. — Выведите Тихомирова. И желательно побыстрее, я спешу.

Пусть работники изолятора оправдывают свою неуместную заботу чем хотят. Пусть обсуждают друг с другом ненормальность моего желания увидеть Тихомирова. Пусть наблюдают за нашей встречей в камеры. Мне это безразлично. Я и сама не знаю, зачем стремлюсь на рандеву с тем, кто убил Арину и пытался убить меня. Что это, если не склонность к мазохизму? А может, человек так устроен: испытав боль однажды, он стремится снова нырнуть в её объятия.

Оказавшись в маленькой слежке, прячу руки в карманы пальто, но садиться на низкую скамью не спешу: застываю, напряженно уставившись на дверной проем. Сознание, привыкшее видеть Тихомирова в форме, отмечает в его внешнем виде диссонанс. Сейчас на Валентине темно-серый спортивный костюм и стоптанные кроссовки без шнурков. Он выглядит так же, как и при нашей последней встрече. Разве что взгляд изменился, и я пока не могу разобрать, какие эмоции он выражает.

— Здравствуй, мой незакрытый гештальт, — произносит Валя с улыбкой, как только конвойные выходят из слежки. — Ты заставила себя долго ждать.

Не люблю быть предсказуемой, но он прав — моё появление в его камере изначально было вопросом времени. Радовать Тихомирова в мои планы не входит и пришла я совсем не за этим. Отвечаю самоуверенно и дерзко:

— Здравствуй, мой убийца-неудачник.

— Два первых убийства были прекрасны, так что насчет удачи я бы поспорил.

От словосочетания «прекрасные убийства» хочется вмазать Тихомирову по лицу. Но на его скулах и без того пара полузаживших синяков, а тыльную сторону правой ладони украшает ссадина. Вероятно, всё это — цена признательных показаний, но я была бы рада навредить Валентину гораздо сильней. Жаль, что меня никто не спрашивал и не дал такой возможности.

— Читала твой допрос, — перехожу я сразу к делу. — И осталась недовольна.

— Правда что ли? А я так старался!

Тихомиров язвит и больше не пытается казаться хорошим. Он снял маску. Сейчас он такой как есть — человек, одинаково ненавидящий весь мир и самого себя. И всё же, экспертиза признала Валю полностью вменяемым и подтвердила, что в момент убийств он полностью осознавал свои действия. Мотив с одуванчиками, каким бы красивым ни выглядел изначально, — ложный. Или вуалирует другой — по-настоящему важный. Я спрашиваю напрямую:

— Почему ты убил Рину?

— Тебе нравится, когда я это повторяю, Алина? — На лице Вали усмешка. — Нравится страдать? Ты ведь для этого пришла? Разве нет?

— Не для этого, — я хмурюсь и скрещиваю руки на груди.

— А для чего же? — Тихомиров тоже не садится на приколоченный к полу стул. Он приближается к решетке клетки настолько, насколько это возможно. — Ну же, Алина, скажи, почему ты так сильно хотела со мной поговорить?

Я ведь и сама задавала себе этот вопрос. Может просто надеюсь таким способом вернуть голос сестры в мою голову? Пусть и не настоящая, а иллюзорная, Арина целый год была рядом со мной — поддерживала, успокаивала и помогала. Но есть еще одна причина. Я произношу ее вслух:

— Потому что хочу знать правду!

— Нет. — Валентин разочарованно качает головой. — Потому что только так ты чувствуешь себя по-настоящему живой.

Интересное предположение, подумаю о нем на досуге, которого у следователей не бывает в принципе. Но чем упорнее Тихомиров уходит от ответа, тем сильнее крепнет уверенность в том, что он солгал. Но вряд ли я сумею вытянуть больше, чем те, кто оставил на его теле синяки и ссадины. Предпочитаю проигнорировать попытки влезть ко мне в душу:

— Я всё равно узнаю, так или иначе.

— Интересно будет посмотреть на твоё «иначе», — скалится он. — Ваши визиты значительно скрашивают мое заключение.

— Наши?

До этого я не задумывалась, что в идее поговорить с Тихомировым буду не единственной. И речь даже не о Тетерине, для которого визиты в изолятор к Валентину — рутинная часть расследования.

— Неужели Константин Андреевич тебе не сказал? — Он устремляет на меня пристальный взгляд.

Так странно: я для него — «незакрытый гештальт», а тот, благодаря кому гештальт так и остался незакрытым — «Константин Андреевич».

— Он тоже приходил к тебе, — не спрашиваю, а скорее констатирую. — Твои синяки — его рук дело?

— Не его. И, представь себе, даже не его оперов. Просто за решеткой слишком быстро разлетаются слухи о том, кто и за что сюда попал. — Валя отводит взгляд и неприязненно кривит губы, но тут же снова улыбается чему-то своему: — Значит, между вами ничего нет?

Я уже ходила с убийцей в кино и пила чай. А вот свою личную жизнь пока не обсуждала. Но с кем еще мне ее обсуждать? Я прислоняюсь спиной к стене:

— Сплетни из следственного отдела долетают даже в изолятор?

Слежка слишком маленькая, чтобы держать друг от друга нужную дистанцию. Я уверена: за нами пристально наблюдают дежурные, да и причинять мне вред Валентин сейчас явно не настроен.

— Дело не в сплетнях, — Валя зеркалит мою позу и тоже прислоняется к стене — противоположной. — Может, мне не достает эмпатии или сострадания, но в одном мне не откажешь, Алина. Я внимательный. Очень. Иногда это даже мешает. И я видел, как Константин Андреевич на тебя смотрел.

— И как он смотрел? — стараясь не показывать явного интереса спрашиваю я.

В этих стенах смеются редко. Но Тихомиров смеётся. Непривычно звонко и резко. Его глаза остаются серьезными и от этого смеха по моему позвоночнику пробегает волна неприятных мурашек.

— Почти так же, как я, — Заявляет Валя, отсмеявшись. — Он куда умней тебя, Алина. И пока ты ходишь вокруг да около и задаешь мне десятки ненужных вопросов, начальник тяжких оперов задал всего один.

— Какой? — настораживаюсь я, но понимаю, что Тихомиров вряд ли ответит честно.

Он оправдывает ожидания:

— Сама у него спроси, если хочешь.

Взглянув на часы, понимаю: если не хочу опоздать на следующий допрос — пора заканчивать. Тихомиров прав в одном — сегодня я потратила время нашей встречи впустую. Смотрю на него и в который раз пытаюсь уложить в голове несправедливость: вот этот выродок жив, а Ри, благодаря ему, больше нет.

— Скажи, ты хотя бы жалеешь?

От резкой перемены темы Валя мрачнеет, а его карие глаза становятся почти черными. Он застывает на мгновение, словно раздумывает над ответом, и произносит серьезно:

— Иногда. В моей прошлой жизни был комфорт. Было какое-никакое общение, геймерские чаты, рейды и иллюзия нормальности. Но тогда я не был собой. Меня считали хилым тихоней и не уважали, а сейчас — боятся.

Жизнь Ри в обмен на самоуважение морального урода — слишком неравноценный обмен. Чудовищами становятся не от хорошей жизни, но для Тихомирова это осознанный выбор. И если он не собирается рассказывать мне правду, то и время на него тратить больше не стоит.

— Открою тебе секрет, Валя. — Я поплотнее запахиваю пальто. — Этого результата можно было добиться и без убийств, но ты выбрал слишком легкий путь.

Ухожу без прощаний и с неприятным осадком в душе. С ощущением, что я снова что-то недоработала, не узнала, не проверила. И разгадка смерти сестры так и осталась тайной. Времени на то, чтобы об этом думать, почти нет — за десять минут добравшись до отдела, я сразу же погружаюсь в новый допрос.

Мозг снова крутит шестеренки, складывая обстоятельства одинаковых разбоев, воспроизведенных будто под копирку. Схема проста: предупреждение-угроза, упоминание МИГ, отказ платить, хищение. Преступной группе всегда откуда-то хорошо известно место хранения денег, слабые места сотрудников и благоприятное для разбоя время. Немудрено, что Гевельс пришел к догадке о связях МИГ с полицией. Этот вывод логичен и напрашивается сам собой.

Свидетель уже читает текст распечатанного допроса, когда в кабинет заглядывает Мищенко. Заметив, что я занята, он собирается снова захлопнуть дверь, но я успеваю крикнуть:

— Макар, подожди, я уже заканчиваю!

Если оперативник здесь, да еще и лично — значит у него есть новости и я ни в коем случае не могу их пропустить. Опер скидывает куртку на стул для посетителей и пока свидетель подписывает допрос, негромко треплется о чем-то с Захаром.

— Ты узнал, когда рэкетир явится к Яковлеву за деньгами? — с надеждой спрашиваю я, как только за свидетелем закрывается дверь кабинета.

— Обижаешь, Алина Владимировна, — широко улыбается Мищенко. — Я узнал кто он.

— Как? — От восхищенного ликования я даже встаю из-за стола.

— Это было не сложно. — Макар пожимает плечами. — Я проследил за курьером после его встречи с Яковлевым. Он, кстати, не особо прятался и, якобы случайно столкнувшись в магазине, я его рассмотрел. У него глаза разного цвета и татуировка с глазом на руке. Проверил по базам. Это Гришка Кузин, он был дважды судим за воровство и несколько месяцев назад вернулся из колонии.

— Ого! — Я принимаюсь расхаживать по кабинету, прикладывая новую частичку мозаики к полотну уже имеющихся.

Значит, жизнь Кузина ничему не научила. Даже если он просто курьер, в обязанности которого входит доносить до жертв информацию и уносить деньги, он всё равно пособник целой серии тяжких групповых преступлений. Только мне не нужен пособник. Нужны организаторы. И я выйду на них благодаря этой маленькой и такой ценной зацепке.

Но даже пособника всего за несколько дней нашел не хвалёный Влад Барышников из службы безопасности, а обычный опер из тяжких. Тех самых тяжких, которых Гевельс незаслуженно отстранил от расследования.

— Макарчик, ты представить себе не можешь, как сильно мне помог! — обрадованно восклицаю я, перестав мерить шагами кабинет, и добавляю, слегка смутившись: — Помнишь, как при первой встрече я назвала тебя лентяем и придурком? Я публично извиняюсь и забираю свои слова назад!

— Мне она так никогда не говорит, — театрально взмахнув руками вставляет Скворцов.

— Потому что ты и правда лентяй, — хмыкаю я.

Не ожидавший от меня — обычно сдержанной, такого проявления эмоций, Мищенко сначала растерянно моргает, а потом несмело усмехается:

— Да ничего сложного же… рад если помог. Обращайся.

Хочу еще раз сказать, какой Макар всё-таки молодец — единственный, кто согласился помочь, но не успеваю, потому что на пороге кабинета возникает еще один посетитель. Семенов оглядывает нас и останавливает на Мищенко вопросительный взгляд.

— Я… тут по делу. — Улыбка мгновенно исчезает с лица Макара. Он под этим взглядом даже как-то меньше становится. — Рапорты Тетерину заносил.

— Тетерину? — с явным скепсисом уточняет его начальник. — Что-то я его здесь не вижу.

Мищенко вскакивает со стула и осторожными шагами подбирается к выходу:

— Так я сюда просто поздороваться заходил. И уже ухожу.

В следующее мгновение, миновав Костю по широкой дуге, он исчезает из кабинета.

— И ты тоже выйди Захар, — произносит Семенов. — На пару минут.

Просительной интонации в его голосе нет, зато есть приказная. Я хмурюсь, Если Скворчонок сейчас уйдет, то прямиком к Светочке — понесет новую сплетню о наших с Костей несуществующих отношениях.

— Здесь его рабочее место, — бросаю я и смело встречаюсь с ним взглядом. — И не надо ему приказывать, он не твой подчиненный.

— И не твой, — резонно подмечает оппонент.

Он переводит взгляд на Скворцова, а затем, не говоря ни слова, выжидательно поднимает одну бровь.

— Извини, Малина, — Захар разводит руками и тоже ретируется в коридор.

— Не просто лентяй, а еще и трус! — успеваю я крикнуть вслед.

Бли-и-и-н. Кажется, я даже слышу его торопливые шаги в сторону приемной. Что же, будь что будет.

Пугать людей одним поднятием брови — полезный навык. Мне бы тоже такой не помешал. Правда одних бровей для устрашения мало. Наверняка для полноты эффекта нужно дополнить их внушительной комплекцией и широкими плечами. В любом случае, Семенов определенно подходит по всем параметрам и мог бы вести какие-нибудь обучающе-пугающие курсы. Когда-нибудь. На пенсии.

— Разве я не просил тебя не эксплуатировать моих оперов без официальных запросов? — Костя делает несколько шагов в мою сторону, но на меня устрашение не действует.

— Кажется, ты упоминал что-то такое, — заявляю я легкомысленно и возвращаюсь за стол, собираясь сделать вид, что чем-нибудь крайне занята. — Макар просто мне помог, по-дружески. И если ты решишь его за это наказать или, еще хуже, выпытывать подробности помощи, будешь неправ и несправедлив.

Перекладывание с места на место бумаг плохо похоже на имитацию бурной деятельности, но в присутствии Семенова мне сложно на чем-то сосредоточиться, особенно, когда он останавливается рядом, упирается ладонями в противоположную от меня сторону стола и строго спрашивает:

— Это по делу МИГ?

Это запрещенный прием: подходить так близко после того, как он столько времени меня избегал. Не знаю, нужно ли рассказывать правду, особенно с учетом того, что сам Костя не стремится мне доверять. Может ему просто не нравится, что я не попросила о помощи его самого? Незнание правил этой новой игры не означает, что я в ней не участвую. Повторяю, его позу. Касаясь пальцами столешницы, встаю на носочки и подаюсь вперед:

— Ну давай, скажи «я хочу тебе помочь», а я скажу, что справлюсь сама. — Мой голос дразнящий, тихий и вкрадчивый. Наши лица на расстоянии десятка сантиметров и запах осени уже успел меня опьянить. Жду, что Семенов отодвинется, но он замирает, не шевелясь. Мне показалось, или запрещенный прием работает в обе стороны? Не меняя тона добавляю: — Мы ведь это уже проходили

— Ты права, проходили, — тихо соглашается Костя, и я чувствую его дыхание на своей щеке. — Поэтому сейчас я просто скажу тебе в это дело не лезть.

От удивления широко раскрываю глаза, мигом растеряв игривый настрой. Семенов ведь хотел, чтобы я во всем разобралась, разве нет? Хотя, он не впервые так резко меняет планы. И все же я не могу не спросить:

— Почему?

— Потому что я тебя об этом прошу. — Теперь уже он подаётся ближе и расстояние между нами сокращается до нескольких сантиметров. Мысли в голове растворяются как шипучий аспирин в стакане с водой. Остается только желание прикрыть веки и ощутить на губах поцелуй. Но вместо поцелуя Костя лишь еле слышно произносит: — Хочешь даже скажу «пожалуйста»?

Он просто понизил голос до шепота, потому что всем известно, что прослушка в кабинетах следователей — обычное дело. Или это очередная хитрая манипуляция, призванная заставить меня плясать под его дудку. Неважно. Главное: целовать меня Семенов не собирается. Приходится несколько раз быстро моргнуть, чтобы сбросить наваждение и вернуть в голос праведное недовольство:

— И как, интересно, я должна не лезть в дело, в котором состою в следственно-оперативной группе?

— Придумай что-нибудь, Мальвина, ты же умная. — Он отстраняется с усмешкой и, посчитав разговор оконченным, идет к выходу из кабинета. Но у самой двери бросает: — И когда Мищенко явится забирать куртку, которую здесь забыл, передай ему, что в следующий раз дружеская помощь будет стоить ему недели внеочередных дежурств.

Дверь кабинета закрывается, и я, не удержавшись, показываю язык, хотя такие эмоциональные выходки раньше были мне совершенно не свойственны. Но и сам Костя только что намекнул, что не настолько безразличен ко мне, как хочет показать.

С трудом привожу в норму участившееся дыхание. Он правда решил, что я исполню эту просьбу? Вероятность того, что теперь я назло сделаю всё с точностью до наоборот, куда выше. Но пока я — «незакрытый гештальт» для Тихомирова, для меня самой «незакрытый гештальт» — в равных пропорциях непредсказуемый, непонятный и притягательный Семенов.