Nessa Barrett — do you really want to hurt me?

Утро начинается с воплей сигнализации за окном. Судя по одновременному пиликанью в сумке брелка — это мой Гелендваген зовет на помощь. Причина известна ещё до того, как я, захватив с собой кофе, выглядываю на улицу: вчера я в очередной раз перекрыла выезд Камри Семенова. Его входная дверь скрипнула минут десять назад, а значит, он даже подождал немного, прежде чем пнуть колесо моей машины.

Скрестив руки на груди, Костя смотрит на мои окна. Если бы глазами можно было убивать, его взгляд по убойности сравнился бы со снайперской винтовкой. К счастью, этот метод убийства Семенову недоступен, поэтому я машу рукой и неторопливо отпиваю из кружки кофе. Улыбнулась бы сейчас, если бы умела. Наконец-то, спустя столько времени, обстоятельства для мести сложились наилучшим образом. Вчера за стеной опять хихикала незнакомая барышня (уж не знаю, та самая или другая) — это делает мою вендетту слаще мёда — спросонья я налила его в кофе больше, чем следовало.

От воспоминаний об этом раздражающем хихиканье, я собираюсь на работу дольше, чем нужно. Несколько минут придирчиво рассматриваю себя в зеркале и даже губы крашу, хотя не планировала. Спускаюсь вниз лишь минут через двадцать и иду к машине плывуще-медлительной походкой.

— Доброе утро, Мальвина, — Семенов хмурится, но злится не всерьез. Его выдают подрагивающие уголки губ, готовые вот-вот приподняться в улыбке. — Если расплата засчитана, подвинь машину, пожалуйста. У меня сегодня селекторное совещание.

Я ждала от него иной реакции, но эта мне тоже нравится.

— У меня тоже селекторное совещание, — беспечно хмыкаю я, останавливаясь от него в паре шагов.

Настроение отчего-то беспричинно хорошее. А вчера было — беспричинно плохое. Оно теперь меняется, как флюгер в ветренную погоду: с грусти на злость, с неё — на мечтательную задумчивость, потом — на волнение. Когда-то я умела испытывать только ярость и печаль, а теперь — целую гамму незнакомых и странных эмоций. Это сильно сбивает с толку и отвлекает от работы.

Последние несколько дней были заняты расследованием нового разбоя: допросами и осмотрами вещдоков. Костя всё это время умышленно меня избегал. Он не раз был в следственном отделе, но умудрялся делать это так, чтобы со мной не пересекаться. Лишь после ухода Семенова я узнавала о его визитах к Крылову от коллег. А сейчас мы стоим на парковке и разговариваем как ни в чем ни бывало. Не выдержав, он усмехается:

— Твое совещание в одиннадцать, а мое — в полдевятого и я почти опоздал.

— Это должно меня волновать? — Сделав вид, что размышляю над этим вопросом, я всё же завожу мотор, но делаю это с демонстративной нерасторопностью. Открываю окно, чтобы продолжить разговор и отвечаю сама себе: — Нет, не должно.

Костя клонит голову к плечу. Делает ко мне пару шагов и примирительно произносит:

— Послушай, Мальвина, если ты будешь ставить машину на полметра правее, то я легко смогу парковаться так, чтобы мы друг друга не тревожили.

— Если меня по ночам перестанут тревожить твои новые пассии, Семенов, то я, так уж и быть, подумаю над твоим предложением.

Закрываю окно, но до того, как стекло окончательно отгораживает нас друг от друга, успеваю услышать Костин смех. Отворачиваюсь и старательно смотрю только на дорогу. Не собиралась выдавать собственную ревность, но несдержанность в присутствии Семенова давно перестала меня удивлять. Рядом с ним мной руководят исключительно эмоции, полностью перекрывая доводы разума. Как минимум, это интересный опыт и тренировка самоконтроля. Как максимум — мне самой любопытно, к чему это приведет. Почему-то кажется: ни к чему хорошему.

Снег успел стать грязным, а на ветви деревьев улегся иней. Суетливые прохожие по самые глаза кутаются в шарфы и с самого утра тащат из магазинов больше покупок, чем обычно. Город готовится к праздникам. Витрины увешаны разноцветными гирляндами, отдавая дань бессмысленному и беспощадному маркетингу. Билборды пестрят предложениями встретить новый год в том или ином заведении. В воздухе витает иллюзорное счастье, которое на самом деле ни что иное, как бестолковая мишура.

Необходимость изображать праздничное настроение всегда казалась мне глупой и ненужной, а люди, верящие в новогодние чудеса — инфантильными. Проблемы первого января никуда не исчезнут, загаданные под бой курантов желания — не сбудутся, а сверкающие огнями ёлки будут угрюмо торчать из мусорных баков. Мне некому готовить подарки, но это же спасает меня от ненужного разочарования.

У отдела глушу мотор Гелендвагена и поднимаюсь в кабинет. Допросы по разбою закончены, а поручения на розыск преступников — направлены. Поэтому я с чистой совестью возвращаюсь к прерванному занятию — доказыванию вины Куприна в чем бы то ни было.

— Давай попробуем поискать его связь с незаконной игорной деятельностью? — предлагает Максим, когда утром мы уже традиционно обсуждаем планы по делу. — Она ведь наверняка есть. Мне вообще кажется, что все эти шифры в телефонных переговорах — кодовые фразы или координаты мест новых игр.

Киваю:

— Я тоже об этом думала. Дам Владу поручение.

— Столько лет прятать подпольный игорный бизнес — что-то на грани фантастики, — недоверчиво вставляет Данил.

Его успехи не в пример моим. Шансы на то, что результаты назначенных экспертиз позволят подтвердить причастность Чернышевского к убийству десятилетней давности очень велики. Странная гибель репортера местной газеты до сих пор не раскрыта. И хотя свидетельские показания сводятся к заинтересованности в его смерти Чернышевского, все доказательства — косвенные. Такие же косвенные, как доказательства связи МИГ с новыми разбоями. Получение прямых — вопрос времени.

— Никакой фантастики, если его соучастники работают в отделе полиции. — Гевельс резко ставит кружку на стол. Часть содержимого разливается, и он торопливо протирает столешницу салфетками, чтобы кофейная лужа не добралась до стопки документов. — Дело за малым: разобраться Носов это, Калмыков или Семенов. За всеми тремя пристально наблюдают. Жду недождусь, когда кто-то из них забудет об осторожности.

Ну вот. Максим всё же рассказал о слежке. Первым проявил доверие. Понял, что иначе нам не добиться по делу результата. Пожалуй, и мне не стоит скрывать свои подозрения и признаться, что знаю кто именно слил обыск.

Смешки на парковке и эмоциональные качели — такая же мишура, как и та, что сейчас украшает всё вокруг. Привязанность к Косте уже сыграла со мной злую шутку. Доверия между нами нет. Я зря его прикрываю, да и сам Семенов об этом не просил. Моя главная задача — как можно скорее раскрыть дело и уехать отсюда, а после — навсегда забыть обо всём, что здесь произошло. Поэтому, отбросив ненужные сомнения, я произношу:

— Мне кажется, я знаю, кто это…

В дверь кабинета заглядывает Светочка, не дав мне закончить начатую фразу.

— Селекторное совещание начинается. Федор Михайлович просил пригласить вас троих.

Если видеоконференцсвязь уже подключили, то стоит поторопиться. В больших отделах участвовать в совещаниях можно одновременно с нескольких устройств, а в маленьких, вроде этого — только с компьютера руковода. Остальные настолько древние, что интернет к ним не подключить. Мы поднимаемся и идём в кабинет Крылова. Рассаживаемся за брифинг-приставкой. Совещание, в котором участвуют следователи всех отделов краевого управления, начинается.

О делах города сухо докладывает Федор Михайлович. Он подводит итоги уходящего года, весьма впечатляющие для местного захолустья, и руководство почти не удостаивает его вниманием. Хвалить и поощрять на таких совещаниях не принято. Принято критиковать, ругать, обвинять и стыдить. И когда у микрофона оказывается Гевельс, начальник управления с чувством, толком и расстановкой реализует всё вышеперечисленное:

— Что значит, пока ни один не привлечен, Максим Николаевич⁈

Следователь сжимает кулаки. Даже жаль его становится. Аутодафе в присутствии всего края — весьма сомнительное удовольствие. Теперь я понимаю рвение Гевельса. Возможно, оно обусловлено не столько амбициями, сколько желанием избежать подобных сегодняшнему разносов.

— Следственно-оперативной группой проведены обыски, — сдержанно рапортует он. — Назначены генетическая и трасологическая экспертизы…

— А результат где? — гремит из колонок. — На вашу группу выделен огромный ресурс! Дело в перспективе на середину следующего года! На вас смотрит весь край! А результата нет, и вы копошитесь там, как слепые котята!

Макс мог бы сказать про слитый обыск. Мог бы свалить вину на меня или Осипова, сам-то он нашел доказательства отмывания Богачевым денег. Вместо этого следующие десять минут Гевельс терпеливо сносит упрек за упреком, не предпринимая больше попыток оправдаться. Его глаза метают молнии, и дышит он через раз, но молчит, пока начальник, бросив разъяренное «ищите лучше!» не переходит к следующей жертве.

После селектора Максим и Данил сразу разбегаются на следственные действия, а я возвращаюсь в кабинет, убежденная в правильности решения рассказать коллегам о Семенове. В конце концов, Костя сам просил об объективности, и если он ни в чем не виноват — мы это докажем. А если виноват… что же, он сам всегда ратовал за справедливость.

В кабинете меня ожидает сюрприз, причем не самый приятный: Князева. Одно радует — сегодня она явилась в отдел не по мою душу. Закинув ногу на ногу, адвокатесса в ярко-розовом костюме умудрилась с удобством устроиться на неудобном стуле для посетителей и треплет нервы Скворцову:

— Вот здесь ошибка, — она чиркает ручкой в протоколе. — И вот здесь.

— Где? — Захар злится, но принимается вносить исправления.

Пока я достаю из сейфа дела и раскладываю на столе, он возвращает протокол Анисе, но меньше минуты спустя, она с ухмылочкой озвучивает:

— Теперь ошибка вот тут. А вот тут — опечатка.

— Пусть тогда будет с ошибкой! Мой же протокол в конце концов! — не выдерживает сосед по кабинету. — И это я решаю, возможны в нем опечатки или нет!

Кажется, это далеко не первый раз, когда Захар перепечатывает документ. И не второй. На его столе скопилась уже целая стопка забракованных Князевой бланков. Ее саму происходящее веселит, как и девушку, занимающую место напротив стола. Подзащитная у Анисы — ей под стать: с разноцветными волосами, проколотым носом, длиннющими ногтями-стилетами и полосатыми розовыми гетрами.

Это Аурелия Вертинская. Я слышала о ней. Тот случай, когда всё, что я знаю о деле, я узнала против воли. О скандальной блогерше, укусившей сотрудника ДПС из каждого утюга трубили. Не удивительно, что она выбрала Князеву в адвокаты. Эта тоже кого хочешь покусает. Захара, например.

— Ваш, конечно, — мелодично смеётся Аниса. — Но разве вас, Захар Евгеньевич, не учили, что документ — это лицо юриста?

— Меня сейчас это мало волнует!

— Но это волнует меня, мне же его подписывать, — хмыкает Князева и, взглянув на новый протокол, добавляет: — Вот здесь моя подзащитная не так сказала, перепишите.

Кажется, я слышу, как Скворцов скрежещет зубами от злости. Уверена, мысленно он проклинает Анису и всю её семью до пятого колена, с трудом сдерживаясь, чтобы не высказать проклятия вслух. Захара мне не жаль. Ему давно пора научиться ставить таких как Князева на место. Нельзя сказать, чтобы он не пытался изображать суровость:

— Подписывайте такой, какой есть, Аниса Александровна!

— Не буду. А если продолжите командовать, затяну ознакомление с делом еще на месяц, — легко парирует оппонентка, а потом тетрально вздохнув добавляет: — И, кто знает, вдруг после этого прокуратура вернет вам дело на ДС[1]? Шах и мат, Захар Евгеньевич. Переделывайте.

После знакомства с мужем Князевой я ни минуты не сомневаюсь, что ее угроза выполнима. Вот только станет ли она использовать Елисея? Дело Вертинской — простейшее. Такое нормальный следователь за сутки в прокуратуру направить может. Но между нормальным следователем и Захаром Скворцовым — огромная пропасть. Он легко попадается на удочку шантажистки в розовом костюме и вносит в протокол нужные исправления. Но когда собирается его распечатать, принтер противно скрежещет.

— Бумага закончилась, — Скворчонок переводит на меня жалобный взгляд. — Малина, поделишься?

Бумаги не жаль и, назови Захар меня по имени, а не дурацким прозвищем, да еще и в присутствии моей условной противницы, я бы дала. А так, лишь снисходительно кривлю губы:

— Могу предложить розовую.

Он всё-таки чертыхается вслух и, вскочив с кресла, уносится в коридор. Перемолвившись парой негромких слов с удовлетворенной цирком подзащитной, Аниса поворачивается ко мне:

— Как продвигается расследование по делу Куприна, Малина-Мальвина?

Решив, в отсутствии Скворцова, кусать меня, Аниса ошиблась. Об меня она быстро сломает зубы:

— Будете называть меня так, госпожа Князева, я буду называть вас Колобком.

Так Анису называет Костя. Это раздражает её настолько сильно, что она быстро сдается:

— Учту, — коротко фыркает оппонентка и принимает правила новой игры: — Но вы, госпожа Малинина, не ответили на мой вопрос.

— И не отвечу. Информация по делу — тайна следствия, — заявляю я, понимая, что хвастаться нечем, а жаловаться ей я точно не стану. Во время нашего предыдущего разговора я еще не знала о том, кто слил мой обыск, а сейчас знаю. Поэтому не удерживаюсь от вопроса: — Это ведь он попросил защищать Куприна?

Уточнения излишни. Князева легко понимает о ком речь. Ее губы расплываются в довольной усмешке, и она кивает:

— Конечно.

— Почему?

Мне важно знать, ради чего Семенов рискует собственной свободой. И по какой причине ставит интересы одного из своих информаторов выше моих. Выше наших.

— Ты не знаешь, кто для него Василий Иванович, — тянет Аниса самодовольно, и ее улыбка становится шире. — Он тебе не сказал. Не доверяет. А с учетом твоего поведения — правильно делает.

Кем может быть Куприн для Кости? Аниса знает — голову могу дать на отсечение, но точно так же я могу дать на отсечение голову, что рассказывать мне она ничего не станет. В любом случае я не успеваю задать новый вопрос, потому что в кабинет возвращается Захар, а следом за ним заглядывает Гевельс:

— Алина, ты сильно занята? Зайди ко мне, есть разговор.

Поднимаюсь из-за стола и ухожу, оставив Скворцова на растерзание Князевой и Вертинской. Иду мимо кабинета Осипова: Данил занят — в очередной раз допрашивает Чернышевского. Кажется, выясняет обстоятельства убийства репортера. Максим закрывает дверь, отрезая помещение от коридорного шума.

— Извини за селектор, — виновато пожимаю плечами я. — Ты ведь большую часть оскорблений из-за меня получил.

— Ерунда, — отмахивается Макс. — Не в первый раз и не в последний. Я всё равно своего добьюсь и покажу, кто дурак на самом деле.

Он устало опускается в кожаное кресло. Постукивает пальцами по столу.

— Носов — заместитель Ежова, пытался связаться с Куприным, — сообщает Гевельс. — Но тот не стал с ним говорить. Чувствует слежку. Может это именно он получает откаты? Ты утром упомянула, что знаешь, кто это может быть.

Киваю, потому что действительно об этом упоминала. Вот только разговор с Князевой вселил в меня новые сомнения. Она косвенно подтвердила то, о чем я до этого догадывалась. Куприн для Семенова — не просто информатор.

— Не то чтобы знаю. — Я не спешу садиться. Прохаживаюсь по кабинету, старательно не встречаясь с Максимом взглядом. — Просто, мне кажется, что это мог бы быть… Калмыков.

— Почему?

Фамилию еще одного заместителя начальника отдела полиции я назвала наобум — в конце концов за ним и так следят, так что моё заявление мало что изменит. Но теперь приходится импровизировать:

— Просто он очень скрытный. И Светочка — наша секретарь, говорила, что Калмыков — завидный жених. Он купил новую машину премиум-класса и квартиру в новострое. Что если он на них откатами заработал?

— Проверим, — хмурится Гевельс. — Я выведу этих оборотней в погонах на чистую воду.

Скорее всего, Макс ожидал от меня чего-то более существенного и разочарован. А я могла дать ему это «более существенное», но передумала в последний момент и ощущаю легкий укол вины. Сомнений во мне столько, что даже Гевельс их чувствует:

— Что ты вообще забыла в этой дыре, Алина?

Он неплохой следователь — интуитивно понял, что дело не чисто, но вряд ли разобрался в какую сторону рыть, чтобы узнать правду. Максим задал хороший вопрос. То, ради чего я сюда приехала давно сделано, но я всё ещё здесь. И предложи мне кто-нибудь уехать прямо сейчас — точно не соглашусь.

[1] ДС — дополнительное следствие, для которого прокурор имеет право вернуть уголовное дело следователю в случае выявления ошибок и недоработок. Один из худших статистических показателей.