Мастерская, такая родная, такая уютная, знакомая до последнего черепка. Он ведёт кончиком ножа по оливковой коже будущего шедевра, размечая поле работы. Обсидиановое лезвие такое тонкое, что режет кожу вовсе без сопротивления, в первое мгновение кажется, что он и не коснулся безволосой груди этого холеного красавчика; но тут медленно выступают бисеринки крови, пунктиром отмечая центр грудины.

— Я не виноват, — устало хрипит синосу, мертвец. — Я ничего не сделал... Да что я сделал-то?

В голосе мертвеца почти детская обида, непонимание.

Имени его Ицтли не знает и знать не хочет. Все мертвецы, кто попал на стол в мастерскую к нему и его отцу.

Младший мастер Ицтли не обращает внимания на предсмертные колебания воздуха, которые издают существа, попавшие к нему на стол. И он, и мертвец — оба знают, что слова здесь не имеют никакого значения. Разве что скрашивают последние часы существования.

Ико не видит смысла утешать мертвых, поэтому не отвечает.

— Ицтли, — говорит отец.

Надо же, как увлекся.

И не заметил, как отец появился в дверях. Солнце еще не минуло полдень, рано вернулся, плохой знак. Во дворце недовольны.

Но отец вернулся. Значит пока еще не гневаются.

— Да, отец?

На улице ужасная жара, звенят из-за приоткрытой двери кузнечики. Где-то там высоко-высоко истошно-голубое небо. Низкий потолок мастерской надежно укрывает от неба и солнца, прячет в зеленоватом свете магических огней.

Холодные магические светильники не пускают в мастерскую жару.

Отец ежится, после улицы непривычный к прохладе, вытирает пот со лба, ковыляет к столу.

— Царица недовольна ожиданием, — лицо отца бороздят глубокие морщины, и когда он говорит «царица» они становятся и вовсе бездонны, — нам следует поторопиться.

«Нам»! Ицтли давно уже работает один, но на мастерской все еще «Ксикохтенкатл и сын». Отец давно передал Ицтли все знания и не смог понять обретенных сыном новым, он не способен даже больше работать руками, но он предоставляет репутацию и говорит с царицей Милинтикой, их главной заказчицей.

Потому что Милинтике не стоит показывать молодых парней.

— Отец, но ты же сам учил аккуратнее работать с игрушками! Особенно с такими! Это!.. — он шлепает по груди мертвеца, размазывая кровь, — Тонкая работа!

Звук шлепка звонкий, громкий, отец замирает от неожиданности. Отвечает, как неразумного щенка уговаривает.

— Не я тороплю тебя, Ицтли, Царица Милинтика торопит. Я понимаю, чего стоит работа, но ее не волнует, сколько ты потратишь сил, ее удовлетворит только результат.

Отец подходит к лотку к инструментами, берет крюк для удержания грудной клетки. Руки у него дрожат широкой старческой дрожью, пальцы подводят — он роняет крюк на пол, и смотрит на него, беспомощный, как младенец.

Ицтли знает, что у отца болят колени, поэтому молча поднимает крюк и кидает в чан с грязными крюками.

Не хватало еще обеспечить игрушке сепсис. Она не должна загнить раньше времени.

— Я не могу помочь тебе, Ицтли, прости.

И все равно вечно лезет. Это уже не его дело!

Ицтли пожимает плечами, отвечает — ему кажется, что мягко, но мертвец смотрит неодобрительно и едва ли не качает головой.

— Все в порядке. У меня все готово, до завтра управимся.

— Насыть-то боги ее ненасытную утробу, чтобы она не вспомнила о нас до завтра, — вздыхает отец, и подмигивает мертвецу, — что, уж и не рад, что царице приглянулся? Стоило так мазаться маслом и сверкать на солнышке? А кудри, смотри, кудри-то завивает. Фу, современная молодежь вовсе забыла о приличиях. Не то, что ты, Ицтли, ты серьезный парень. Ты моя радость.

Ицтли дёргает плечом.

Болтовня старика его отвлекает. Он откладывает нож, обходит тело, чтобы проверить, не ошибся ли он с углом линии на плоскости.

— И зачем ей только в голову взбрело, чтобы сердце билось!.. — все бормочет отец, — взяла бы в постель живого, и билось бы все, и стояло как надо... Но нет, она жаждет абсолютной покорности мертвого... и живого тепла. Тупая, злобная стерва: невозможно такое! Мы можем разве что… Ицтли! — отец смотрит испытующе, — ты сможешь сделать, чтобы сердце билось?

— Да, я подготовил сосуд. — бесстрастно отвечает Ицтли. — Ты отвлекаешь, отец.

Старик замолкает на полуслове, кивает.

— Я пойду вздремну, — говорит он, как извиняется, и впрямь уходит вглубь мастерской, там, где она примыкает к их хижине. Щелкает замок на двери. Все.

Наконец-то можно спокойно поработать.

— Прошу, — шепчет мертвец горячо, — тебе вовсе не обязательно это делать. Царица забудет обо мне завтра! Я не в первый раз чиню канализацию благородной даме, они легко вспыхивают, но быстро остывают! Ты же не хочешь меня убивать!

Ицтли пожимает плечами.

— Я хочу создать шедевр. — задумчиво говорит он, — а то, что его потребуется освободить от парочки лишних деталей...

— Вроде жизни, — шипит мертвец, глядя, как на его груди расцветают волшебные знаки.

— И ступней, — кивает Ицтли.

Во всем виновата затихшая вдали бормотня отца. Он уже готов поддерживать с мертвецами диалог, лишь бы не слушать чужие монологи.

— Что не так с моими ступнями? — оскорбился мертвец, — никто не жаловался на мои ступни!

— Царица предпочитает высокий подъем, — Ицтли протягивает руку и отодвигает шторку на стеллаже с ногами, — вот, можешь выбрать, если тебя это развлечет. Нам еще долго работать, и я бы предпочел, чтобы ты заткнулся.

Мертвец рвется так, что Ицтли сомневается, выдержат ли ремни. И почему мертвецов так нервируют запчасти? Ради них же стараются, разрешают выбрать что посимпатичнее.

Пока отпилишь, пока правильно подготовишь к хранению… И где благодарность?

Кажется, у Ицтли очень обиженное лицо, потому что мертвец смотрит на него и вдруг успокаивается.

Спрашивает немного нервно, но уже угасший, без ревущей ненависти в голосе.

— Как вы вообще это делаете? Я впервые встречаю такого мастера, так что хотелось бы узнать что-то новое перед смертью.

На лице его появляется слегка развязная полуулыбка. Неуместная в мастерской. Зеленоватый свет будто становится чуть теплее.

Ицтли оценивающе смотрит на мертвеца, пожимает плечами: брать учеников у них в роду было не принято, своего сына у Ицтли пока не было, а поделиться тонкостями работы иногда хотелось. Так почему бы не рассказать тому, кто уже ничего никому не расскажет?

— Человеком движет три жизненных субстанции, — объясняет Ицтли, расчерчивая кончиком ножа теплую кожу живота. — Тоналли — характер, судьба, личность, тепло солнца, текущее в человеке; вот это мне следует выпустить вместе с кровью из твоих жил и вернуть Солнцу, иначе ты сгниешь, как убитое живое, и вернешься к нему сам. В тебе очень… много тоналли, синосу, нечасто такое увидишь. Вторая субстанция — тейолиа, которая заставляет сердце биться, энергия разума и воли. Обычно мы останавливаем сердце и отдаем его богам. Но ты задачка посложнее: царица желает, чтобы сердце билось... И ихиотли, — Ицтли нажимает рукоятью ножа мертвецу в правое подреберье, — твое дыхание и сила. Наши конструкты известны своей силой и неутомимостью, потому что мы открыли, как соединить в одном теле несколько ихиотли. В этом секрет нашей семьи...

— Мне сложно вникнуть в инженерию душ, я больше по архитектуре, но я вижу то, что требует тонкого расчета, когда с этим сталкиваюсь, — мертвец сдвигает густые брови, — Я-то думал, дел на пять минут, и то если слишком долго ступни выбирать буду. А выходит... ты проведешь со мной весь вечер Оме Точли? — в голосе мертвеца слышится искреннее удивление, — Второй день кролика в этом... Погребе, не прикасаясь к остли и текиле, не видя девушек и танцев, ты будешь отделять ихиотли от тейолиа и сливать мою кровь по тазикам? Слушай, парень, мне тебя даже жаль. Откуда брать тоналли, если ни солнца, ни луны не видел? Кто еще тут синосу!

— Мой отец никогда не пропускал тринадцатидневье Кролика, — возражает Ицтли с неожиданной для себя горячностью, — и ты видел, что стало с его руками!

— Старость, — хмыкает мертвец, — с его руками случилась старость. Но до того они крепко сжимали и нож, и стопку… все там будем. Слушай, давай так: ты меня сейчас отвяжешь, дашь какую-нибудь тряпочку кровь протереть, и я проведу тебя по лучшим заведеньицам и покажу тебе, как провести жеребца пахать пашню, если ты понимаешь, о чем я. У тебя же нет девчонки? Иначе б тут давно бегал твой сынишка, ножиком меня тыкал. У меня вон жен полудюжина и мелкотни как гороха, кубики собирают... Я бы кстати заскочил к парочке, поздоровался, знал бы ты, какие Теякапан настойки умеет! А сестрица ее, Теуикуи, красавица, как раз по тебе… — мертвец подмигивает, — все ищет себе юношу со стабильным достатком. Да ты меня послушай, нечего стесняться! Потом вернёмся и все доделаем, я даже помогу, если надо, но клянусь, Майауатль мне не простит, если я умру сегодня трезвым, и как я к нему на глаза покажусь на том свете?

Ицтли заколебался.

Девчонки у него и правда не было.

Если быть совсем честным, то девчонки разбегались от него во все стороны. Отец смотрел на него очень грустно и упрашивал не являться больше на организованные тетушками свидания в рабочем плаще, но Ицтли все время забывал, и у него никак ничего не клеилось...

— Заказ сложный, — вкрадчиво добавляет мертвец, — со мной стоит повозиться, а? Не вспомнит Царица про меня в тринадцатидневье Кролика, на то он и мой покровитель.

— Ты сбежишь, — вздохнул Ицтли.

— И что, такой крутой инженер душ, как ты, не может придумать мне поводок? Я же не прошу тебя поверить мне на честное слово. Хотя хорошие парни всегда верят друг другу на слово, ага. В общем-то, хорошему человеку поводки не нужны, его связывает честное слово!

Мертвец улыбается искренне. Так широко, что, пожалуй, у Ицтли от такой улыбки разболелись бы щеки.

Ицтли покусал щеку с внутренней стороны, как всегда делал в минуты величайшей задумчивости.

— Небольшой шрам тебе не помешает? — наконец спрашивает он, — этим вечером.

— Это твой вечер, а не мой вечер, но шрамы мужику не помешают никогда. Женщины без ума от шрамов. — соглашается мертвец.

— Хорошо, — кивает Ицтли.

И отработанным движением вскрывает мертвецу грудину.

...Что это? — спрашивает синосу, едва открыв глаза.

Его сердце бьется себе в стеклянном сосуде. Ицтли как раз убирает его в специальный ящичек с замком.

— А, я изолировал тейолиа в отдельный контейнер. Не волнуйся, пока сердце бьется, ты можешь ей пользоваться... Кстати.

Ицтли перерезает ремни, открывает синосу грудную клетку.

— Как тебе дизайн? Я установил туда полочку, можно хранить всякое.

Синосу сглатывает. Его темно-синие глаза почти чернеют в то мгновение, когда он заглядывает в аккуратно вычищенную пустоту себя.

— Ты и кровь слил уже? Тут... Холодно.

— При такой температуре тела лучше хранятся. — отмахивается Ицтли, — нет. Только сердце. Твоя кровь при тебе, печень пока тоже не улучшал. Мы можем идти.

Он захлопывает грудину, завязывает пропущенные через бок будущей игрушки шнурки — и впервые встречается с мертвецом взглядом.

У мертвеца очень усталое лицо. Как будто он вовсе не хочет сегодня праздновать.

На мгновение даже хочется вернуть ему сердце на место.

— Что, не нравится? — упавшим голосом спрашивает Ицтли.

— Очень нравится, — поколебавшись, отвечает мертвец, — если ты разрешишь мне завести в грудной клетке мини-бар.

— Главное, не клади туда бананы. Ну и другую еду, разведешь себе всяких соседей, — Ицтли кусает щеку, — а вот спирт можно. От спирта плоть не тухнет.

— Нет, что ты, — говорит мертвец, — только мини-бар. Мне кажется, царице должен понравиться мини-бар в ее заводной игрушке. И конечно же я не заставлю ее верещать что-то вроде «убери этот тухлый банан, провонял всю спальню!»...

Он так живо изображает истеричные нотки Милинтики, что Ицтли невольно хихикает.

— Спасибо. — говорит он, — за понимание.

— Да что там понимать, — резко отвечает синосу, — у меня в коробке сердце, а у вас — яйца.

Он соскальзывает со стола, и Ицтли невольно делает шаг назад: он не забирал мозг у этого конструкта, слишком долго бы вышло, трудоемко, нельзя же просто спилить черепную крышку, сломается циркуляция энергий, надо через нос, работа на всю ночь, грязная и монотонная, после которой у мертвеца не осталось бы собственного разума, лишь способность следовать приказам.

По инструкции с этого следовало начинать. Тогда Ицтли не боялся бы сейчас, что мертвец его убьет.

Но такой мертвец и не показал бы ему никаких «заведеньиц» и девчонок.

Иногда стоит рискнуть жизнью.

Мертвец берет протянутую Ицтли кипу вещей. Там плащ и набедренная повязка, чистые, те, в которых его привезли, оглушенного.

Он повязывает вокруг бедер ткань и смотрит, как переодевается Ицтли. Когда Ицтли берет плащ — останавливает.

— От твоего плаща воняет кровью, — говорит он, — возьми лучше мой.

— А ты?

— А я мертв, разве нет? Кто смотрит, во что одет конструкт? — мертвец разводит руками, — это твой вечер, Ицтли. Сегодня ты напьешься, нагуляешься... Впервые а жизни, да, папин ученик?

Ицтли бубнит.

— И вовсе не впервые.

Мертвец будто насквозь его видит.

— И обретешь самое важное, что должно быть у мужчины.

— У меня уже есть свое дело. Я профессионал...

— Я про яйца, Ицтли, друг мой, — мертвец усмехается, — я про яйца.

Синосу просыпается от плеска волн за бортом.

Выбирается из гамака, выходит на ночную палубу, крадется к борту.

И долго-долго вглядывается в воду, пытаясь найти там...

Кого?

Ицтли?

Его друга-мертвеца?

Расстроенно трет горящую татуировку на глазу. Чем ближе он к своему сердцу, тем ему неспокойнее.

А неплохая идея с мини-баром, кстати.

Сзади подходит Джавин.

— Ты в порядке? Ты вроде как... Задремал, я испугалась, но боялась будить. Раньше ты так не делал. Я не знала, что ты вообще можешь… дремать.

Син смотрит на нее долго-долго.

— Кто я-то? — спрашивает он наконец, — На которого из инженеров я больше похож?

Джавин не понимает. Дергает щекой.

— Тц, ты бы еще спросил, на кого ты больше похож, на папу или маму, — сварливо отвечает она наконец, — мне-то откуда знать, кто и как в проекте поучаствовал?

Син улыбается беспокойству на ее лице.

— Как думаешь, мне стоит завести мини-бар? — спрашивает он.

— Тебе стоит завести здравый смысл и не стоять на палубе среди ночи, — фыркает Джавин, — пошли в кубрик, Син.

И Син идет за ней, стараясь повыше поднять ступни и разобрать — те они, что были в его видении или новые.

В неясном свете луны вроде как разбирает тонкие ниточки шрамов у лодыжек.

Конструкт.

Но не игрушка.

Игрушки не ходят по своей воле.