Как-то нехорошо вышло с работой. Опять. В который раз. Царап уже даже как-то привык.

Царап сомневался, что после такого его возьмут обратно. Он никого не предупредил. Просто исчез из палаты вместе с Макари и… остальными.

Когда его принимали, очень просили, чтобы без запоев и говорил, если что. А он вот так.

Больница дала ему шанс. Он мог бы вырасти из санитара в медбратья, а там и вовсе в цирюльники, а может, если б выпала такая возможность, если б выделили им королевские стипендии, как шептались медсестрички, так и в…

Да что уж теперь мечтать? Сказано же, драить палубу.

У него так всегда. Только появляется надежда, что в этот-то раз все получится, и он продвинется по карьерной лестнице чуть дальше первой ступени…

«Вот бы на нас напали пираты», — прошептал Кода. — «Соленые брызги моря, соленые брызги крови, адреналин, клокочущее в груди опьянение боя»…

«Вонючие пятна от кишок несчастного, на которого накликал беду», — ворчливо перебил папаша, — «Налегай на швабру, юноша, не отвлекайся: полезный навык».

Царап поудобнее перехватил швабру. Низшие ступени любой карьеры начинались с нее. Царап побывал в стольких местах, что освоил швабру в совершенстве. Поваренок, послушник в монастыре, санитар, юнга и даже форточник — всем следовало сначала освоить уборку.

Каждая профессия, впрочем, обладала своей спецификой. Поваренком Царап научился оттирать жир, санитаром — кровь, форточника старший товарищ Протравка обучал возвращать блеск столовому серебру и маскировать царапины на драгоценных камнях. Благодаря тому, что Царап уже знал, как и у кого приобретать щелочи, кислоты и прочие интересные средства так, чтобы им не заинтересовалась стража, Протравка даже доверял ему закупку.

В Экельхафтероте, городке, очень далеком от Либена, все знали про Царапа, вечного начинашку, которому никогда не везет с работой, и его дружбу со шваброй, так что никто не задавался вопросами, зачем ему средства для уборки, которыми можно убрать неудобного человека.

Сегодняшний урок начинающего юнги Царапа касался работы с морской солью.

Не то чтобы Царап очень жаждал новых жизненных уроков. Он даже помнил, что его взяли пассажиром. Только старпом об этом не знал, и, увидев паренька, с раскрытым ртом следящего за чайками, незамедлительно его припахал. Царап мог его понять: в его-то обносках его за настоящего легального пассажира никто бы не принял. Ни за что. У него на лице написан рабочий стаж, а у пассажиров-подростков и быть не может рабочего стажа, разве что пара замков во владении.

Так что у Царапа как-то не нашлось духу возразить этому огромному орку, что он вообще-то на него не работает, а так, мимо пробегал, и вообще взят посмотреть на бракоразводный процесс века за компанию. Не вовремя проводил до дома одну безмозглую девчонку — и вот, на тебе, приключение.

В итоге вышло не только приключение, но и швабра.

Хотя Царап быстро приноровился и начал получать удовольствие. Свежий морской воздух. Крики чаек. Плеск волн. Простая работа, не требующая особых умственных усилий. Знай, вози себе шваброй по палубе — а голова свободна.

И швабра, опять же, давняя подруга: никогда не подведет.

К третьему дню на корабле старпом его даже похвалил. Ну как: не наорал на командном построении, что считалось высшей похвалой для юнги.

Полуденное солнце милосердно выжгло с палуб все живое, а что не выжгло, то приморило подремать на постах, так что у Царапа была уникальная возможность поработать в тишине.

И даже немножко пожевать всякого, тут-то за такое гонять не будут, как в больнице. Благодать. А сушить начнет, к бочке с водой сходит.

Царап подумал, что ему очень нравится быть юнгой.

Ну, пока на палубу не выскочила Макари.

— А правду говорят, девка на корабле к несчастью? — неслось ей вслед улюлюкающее.

Макари метнулась туда-сюда, и Царап поспешно сплюнул свою жвачку за борт. Тишина и покой явно кончились.

Взрослые не реагировали. Царап даже знал, почему: учителя Макари, плотника Китца, на корабле не шибко любили, терпели только из-за капитана. То ли течь он какую-то не так заделал, то ли в кабаке вечно сливался до того, как счет поделят, то ли карточные долги не платил, то ли грешил всем и сразу и обладал к тому же невероятно мерзким характером… деталей Царап не знал.

Знал только, что капитан Ритц приходится Китцу двоюродным братом, поэтому, когда Макари притащила в хибару учителя всю их странную компанию во главе с герцогиней, именно капитана Ритца Китц посоветовал нанять.

И сам нанялся в плавание, присмотреть за ученицей.

И если плотника Китца трогать откровенно опасались, как говорится, не бросай в колодец камень, если не хочешь, чтоб тебя накрыло волнами последствий в темной ночи, то Макари доставалось за двоих. Она делала вид, что ничего не происходит, но Царап-то видел.

И подставленные подножки, через которые Макари перепрыгивала, — посреди воды она не могла телепортироваться, — и выдранные гвозди, которые Макари еще вчера прибивала, и резкие слова.

Царап не вмешивался, не его дело.

Но вся эта суета раздражала его, как камешек в ботинке. Не давала спокойно жить и работать. Какой-то червячок точил его совесть, портил все путешествие, не давал гордиться собой после всех приложенных усилий.

За эти три дня он так и не подружился с другими юнгами, падал в гамак и сразу засыпал. Быть может, если бы он имел хоть малейшее намерение ними пообщаться, он бы и понимал, какой толк травить девчонку-тифлинга, которая просто пытается учиться ремеслу, за грехи ее учителя.

Но у него не было ровно никакого желания их понимать.

Макари преследовало двое, оба людского племени: высокий и худой Жердина и его дружок, младший помощник кока Гвит. Однажды он будто бы случайно выдал Макари порцию супа с картофельными очистками, и Макари надела эту тарелку ему на голову, только поэтому Царап его запомнил.

Сам по себе мальчишка был совершенно незапоминающийся. Мелкий и глупый еще. Неуклюжий по малолетству. Кок ругался, что у него руки не из того места, и будь на то его воля, он бы обменял пацана у русалок на дрянной нож. Царап, глядя на Гвита, все вспоминал свою первую швабру.

А вот Жердину старпом любил, выделял и намеревался перевести в матросы, когда настанет время.

Жердина уже почти поспел, может, потому Царап его со шваброй никогда и не видел.

— Иди пассажиркам это выскажи, — сжала кулачки Макари, — герцогиня тебе обеспечит несчастья!

Ее окружили грамотно, с двух сторон, оттеснили к бочкам. Макари бросила взгляд вверх, на верхнюю палубу, увидела Царапа, и упрямо поджала губы.

— Придурки! — припечатала она.

И Царап почему-то сразу понял, что он не исключение.

— А правду говорят, — сладенько завел Жердина, протягивая руку, потрепать Макари рыжие кудри, — что тифлинги такие тупые, потому что у них весь череп рогами занят, для мозгов места не остается?

Царап уловил стремительное, пружинистое движение: кнопка-Макари отдернула голову, задирая подбородок, и вгрызлась обидчику в запястье.

Как Царап спустился вниз — он не помнил. Раз — Жердина трясет рукой, пытаясь избавиться от Макари и не дать ей еще и когтями вцепиться ему в лицо, чуть не ударяет Макари об мачту; два — Гвит с перепугу пытается ударить Макари деревянным ведром по голове; три — Царап оказывается на траектории, ловит ведро на плечо, то раскалывается, слегка царапнув щепкой ухо, Царап неудачно двигает локтем, и Гвит кубарем летит к борту, глухо бьется спиной об дерево и вдруг начинает реветь от испуга, обиды и боли, дурной мальчишка.

Макари отвлекается — на Гвита или Царапа, неважно. И Царап помогает Жердине высвободить руку, ловит Макари в своего рода клетку, между своими руками и шваброй.

Царап уже знает, в бешенстве Макари никогда не думает. В бешенстве Макари сразу бросается, и Жердине повезло, что ему грызанули запястье, а не горло.

— Держи, держи психанутую! — Жердина ликует.

Он думает, что Царап пришел на помощь к нему.

Макари поворачивает голову, и Царапа обжигает ненавистью в ее карих глазах. Он мотает головой.

Нет.

Он вовсе не к Жердине пришел на помощь.

— Тут только один дебил, — резко говорит Царап, — и это не Макари.

Он отпускает второй конец швабры, размыкая клетку, но придерживает Макари за плечо. Под его пальцами все еще бешено бьется подключичная артерия, но сама Макари как-то оседает, успокаивается.

Он бы не удержал ее одной рукой, но теперь она сама может держать себя в руках. Это главное.

Время снова идет как следует, не в бешеном адреналиновом темпе. Все кончилось. Осталось только разобраться, чем.

— Ты как? — спросил Царап, — Зубы не болят?

Макари покачала головой.

Царап слегка наклонил швабру. Посмотрел на Жердину без особого интереса.

— Еще раз полезешь лапать, получишь по хребту вот этой палкой, — спокойно сказал он.

Это не угроза. Это констатация факта.

Но Жердина слишком привык быть старшим. И это сильно притупило его инстинкты. Швабра Царапа не показалась ему угрозой, или он слишком туп, чтобы воспринять эту угрозу всерьез.

— Ты вылетишь с корабля, когда старпом об этом узнает, — прошипел Жердина, — прямо к русалкам.

— Возможно, — пожал плечами Царап, — но перед этим я хорошенько отхожу тебя вот этой палкой. И никто меня не остановит. Даже… — Царап подумал и кивнул своим мыслям, — если ты заберешься в капитанскую каюту и запрешься на все три замка. Я тебя оттуда достану. Не сомневайся.

У Жердины смоляные кудри и широкие плечи, смуглое лицо будущего пирата. Может, пока он и был всего лишь юнгой, но чуйка у него тоже оказалась пиратская, и до него наконец дошло, что Царап не шутит.

Царап без особого интереса проводил взглядом его удаляющуюся спину в драной матроске, потом отпустил Макари, подошел к Гвиту, взял его за руку, повертел, чтоб осмотреть содранный локоть.

— Морской водой промоешь и в порядке будет, — буркнул он.

Гвит кивнул.

— Брысь на камбуз, — все так же спокойно добавил Царап, — промывать.

И здесь Гвит тоже не возразил. Покорно ушел, пытаясь на ходу лизнуть локоть.

Царап вздохнул. Лишь бы эта мелкотня не привязалась потом. А то от него никогда еще ничего хорошего для мелкотни не получалось.

Царап оперся на борт, рукой откинул с глаз челку. Сейчас, пару минут подышит ветром, и снова можно к работе.

— Макари бы справилась.

Макари очень-очень теплая. Прижалась под бок, опасно сопит носом. Черный завитой рожек задел Царапу здоровое ухо.

— Ты меня забодать решила, чтобы это доказать? — поморщился Царап, — Конечно бы справилась, а корабельному врачу потом этому дебилу руку приращивать. Что сказал бы тебе учитель Китц? Молодец, Макари? Давай и дальше ходить на этом корабле, Макари?

Макари долго, неровно как-то вздохнула.

— Макари не знает, — пробурчала она. — Макари не смогла сдержаться. Царап… Царапу устроят темную?

— У Царапа… тфу, вот же липнет! У меня есть швабра, — дернул плечом Царап.

Другим плечом. Не тем, на которое Макари зачем-то пристроила свою тяжелющую рогатую голову.

— И что? Замочишь их до смерти?

— Вспомню пару монастырских штук, — Царап с удивлением услышал в собственном голосе хвастливые нотки: раньше он никогда и никому про этот эпизод своей жизни не рассказывал, — Я как-то случайно попал в боевой монашеский орден, только к концу второго месяца понял, зачем мы вместо уборки палками машем.

— А потом?

— Орден окончательно рассорился с соседским вампирюгой, вампирюга нагнал волков и летучих мышей, орден сожрали в почти полном составе. Кроме меня, — Царап оттолкнул ладонью тяжелую голову Макари, отступил в сторону, — я невезучий. Настолько невезучий, что мое невезение липнет.

«Да куда бережешься-то», — хмыкнул папаша, — «к ней уже сто раз прилипло, ага».

— Но ты же выжил? — нахмурила рыжие бровки Макари, — То есть повезло?

«А может, ты высасываешь чужое везение? До последней капли», — предположил Кода, — «Вот было бы круто, давай попробуем в жокеи пойти?»

Лицо у Царапа дернулось. Почему. Почему они никогда не затыкаются?

Вот бы они заткнулись хоть на минуточку!

— Ты чего? — удивилась Макари, — Тебе попало по голове? Дай Макари посмотрит! Это солнце, да, солнце? Или этот гад? Я ему всю одежду гвоздями к сундуку приколочу и сундук заколочу, ясно? Ой, ухо!

— Это царапина, не обращай внимания…

— Как не обращать! Если он тебе плохо сделал!

— Ты уже почти отгрызла ему руку, — попытался отшутиться Царап, — хватит с бедолаги.

— Не хватит. — Макари взяла его обеими ладонями за щеки, повертела голову, как будто что-то смыслила в травмах. — Вроде цел, — вынесла вердикт она. — Правда царапина. Хотя…

И она потянула Царапа к себе, чтобы уткнуться в его лоб своим лбом.

— Макари не чувствует температуры, — сказала она, спустя несколько очень долгих секунд.

Царап поймал себя на том, что несколько увлекся видом, который приоткрывал ему растянутый ворот ее матроски. Он отшатнулся в ужасе.

Это ненормальная реакция.

Это как если бы… У ходячего недоразумения внезапно обнаружилась пара классных сисек. То есть оно так и было, они там было всегда, но обычно на Макари была эта ее куртка, и еще рубашка, а под рубашкой еще что-нибудь, а теперь она по случаю жары в одной матроске, и в общем-то заметно, что только в матроске, и боги, Царап, просто подними уже взгляд, не смотри, не смотри, не смотри…

Это все адреналин. Размахался тут шваброй и видишь, чем кончилось. Тифлинга уже принял за девушку. Макари принял за… В смысле, это же Макари.

Макари без сомнения ему в руку вгрызется, если только заподозрит, что он что-то такое… Ее ж Жердина потому и задирал — знал, что она в руку вгрызется, хотел и не решался, иначе б не полез волосы лапать…

«А тебе-то не все равно», — даже с каким-то сочувствием протянул папаша, — «ты ее, кстати, защищать полез, или в чужой роман вмешался, герой-отвернутый-любовник?»

— Хватит! — не выдержал Царап, — Хватит ваших дурацких комментариев! Я сам разберусь!

«Разберись-разберись, давай, как со всем в своей жи…»

Макари загребла Царапа за локоть и голос отца оборвался на полуслове. Царапу просто резко стало не до него.

— Точно по голове попало, — сказала она деловито, — пошли к доку.

— Это не из-за этого, — Царап попытался высвободиться, хотя искушение было великовато, Макари уцепилась за его предплечье и прижалась боком, то есть грудью, то есть опять.

Ага.

Опять.

«В чем-то Жердина прав», — думал Царап, старательно изучая облака, — «Женщина на корабле к несчастью, вон как оголодал, уже на рога бросаюсь».

— Где твоя куртка? — спросил он, когда они спустились с палубы в узкий коридор, — накинула бы, чтоб Жердина не доставал.

— Жарко же, — удивилась Макари, — зачем Макари куртка?

— Чтоб прикрыть виды на твою грудь, — брякнул Царап, — невыносимые.

Макари вспыхнула.

— Это ты невыносимый, — пробормотала она, — нечего туда смотреть.

— Я-то не буду, — Царап пожал плечами, — А Жердина не отвяжется. Сколько еще мне беднягу от тебя спасать?

— О себе позаботься сначала, — буркнула Макари, — а Макари о себе сама позаботится.

— Сказал же, я о Жерди…

— Док здесь, — Макари отпихнула Царапа к двери каюты, скрестила руки на груди, — иди проверь бошку, мерзкий ты извращенец.

Она совсем раскраснелась. От смущения или от жары — неважно. Обиженно закусила губу.

— Извращенцы, — не удержался Царап, — это как раз те, кто такое бы не заметил.

— Ой, а ты заметил, молодец! — звонко припечатала Макари, — Вот и классно, вот и поговорили! Нравится? Здоровый похотливый козел!

— Нравится, — кивнул Царап, — а жаль.

Макари задохнулась от возмущения.

— Что значит «жаль»? Вот и отлично, что тебе жаль! Вот и жалей меня где-нибудь подальше! Иди вообще, голову свою дурацкую проверяй, а меня не трогай! Придурок!

Царап усмехнулся. Кода почему-то молчал, но он бы эту идею точно поддержал. Тупую, необдуманную, дурацкую идею, риск, который приведет к стопроцентному провалу. На то он и Кода.

Царап оперся на стену и расслабил ноги, потихоньку по ней сползая.

— Эй, ты чего? — Макари тут же оказалась рядом, попыталась удержать его, обняв за грудную клетку. — Док, До-о…

Он-то хотел чмонуть ее в нос. Просто поддразнить.

Но она очень не вовремя подняла голову и там оказались губы, а Кода бы Царапа проклял, если б он отступил, и он не отступил, и губы оказались мягкие, слегка соленые, и она закрыла глаза, и боги его знают, сколько б еще они так простояли, прижавшись друг к другу в первом неумелом и слегка слюнявом поцелуе…

…Док открыл дверь каюты и вылил на них графин очень холодной воды.

— Можете не благодарить за лечение, — рявкнул он в коридор.

А они улепетывали.

Очень огорчительный факт, который не замедлили отметить папаша с Кодой хором: в разные стороны.