— Что же ты, братец, загрустил? — спрашивала сестра, подлетела, чмокнула в щеку, а потом снова вернулась на стебель рогоза, едва ли склонившийся под ее весом, — что с тобой, почему ты третью луну сам не свой?

— Не знаю, сестрица, — отвечал он, — я не знаю.

— Ты снова хочешь странствовать? Ты хочешь к людям?

Сестрица засмеялась, и смех ее рассыпался по озеру серебристыми камушками: искорки магии подпрыгивали, ударяясь о водную гладь, и гасли где-то у горизонта.

Услышав этот смех, проснулись ночные лилии, раскрыли белые лепестки навстречу небу. Мотылек сел сестрице на плечо, пощекотал ушко пушистыми усиками. Сестрица снова засмеялась, теперь от щекотки, поймала мотылька и сунула в рот.

Облизнулась: вкусно.

Завтра люди придут на берег, увидят высохшие шкурки мотыльков, перепутавших лепестки цветов с луной, без раздумий бросившихся в их хищные чашечки, и скажут: пришла весна.

Хаттикен снова готова дарить любовь.

Первая любовь феи чиста и невинна; вторая любовь — искажена первым предательством.

Так всегда было.

Рано или поздно человек уйдет к людям.

Поэтому Чайду — так он звал себя в мире людей, — когда-то попробовал уйти к людям и сам.

Облюбовал себе одну актерскую труппу, одолжил у сестрицы тело юноши, чью душу она съела теплой весенней ночью, верная своему решению предавать первой, и отправился познавать человеческий мир.

Его научили играть в человека, но это было не то.

Тогда он, исходивший немало дорог и порядком уставший, остановился в одном монастырском приюте, где требовались учителя; да, музыки тоже сгодятся, пока в оплату достаточно стола и крыши, только помогите же занять детей; и, взрослея вместе со своими детьми, он научится расти и растить, как человек. Он видел и смерть, и рождения, и внезапно оказался частью этого круговорота жизни: тем, кто первым обмыл младенца; тем, кто последний обмыл старика.

Потом случилась война, и монастырь сожгли; так он научился по-человечески скорбеть по насильно из круговорота выдернутым, ушедшим раньше времени.

И так сильна была эта боль, что он вернулся к сестре и вернул ей тело, пытаясь уйти от человеческой судьбы, в которую вляпался по молодости и глупости.

Сестра, помнится, смеялась, обнажая мелкие жемчужные зубки. А она предупреждала: ничего хорошего нет в мире людей, только боль, смерть и предательство.

Он кивал, не споря. Хотя он помнил любовь и жизнь, после пожара все эти воспоминания покрылись копотью и драли горло удушающим дымом. Долгое время он думал, что проще и вовсе от них отказаться.

Он жил в маленьком озере в глухом лесу, и десятилетиями не видел разумных на своих берегах. Иногда он навещал сестру, но все реже и реже. Шумные компании разумных в лодках раздражали его. А она с удовольствием принимала их на волнах своего озера, раскрывая влюбленным чашечки алых цветов с запахом настолько ярким, что кружилась голова.

Пирушки же фей и вовсе были невыносимы: разговоры о лесах, об озерах, о росах на полянках, о метании икры и зарослях камыша… все это казалось Чайду мышиной возней.

Феям вовсе не интересны звезды.

Феи слишком привязаны к земле и воде.

Мало какая фея видала мир дальше своего озера. Природные духи, феи способны во мгновение ока перенестись по радуге так далеко, что человек бы не доскакал бы и за три месяца, пусть бы и загнал лошадей. Прокатиться на облаке, пронестись со стремительным течением: волшебство, так восхищавшее людей, для фей было рутинным и скучным делом.

В рутине и скуке Чайду нашел покой.

А неясная тоска, которая терзала его душу — это терпимо, это лучше, чем запах дыма, от которого на глаза наворачиваются слезы.

— Я не хочу к людям, — сказал Чайду, — не хочу.

— Тогда что же ты грустишь, дурачок? — лукаво спросила сестра, — Брось! Хочешь, позову подружек? Хочешь, позову друзей? Хочешь, закружим первый Большой Весенний Хоровод, и будем плясать до упаду, и смеяться над смертными, и смеяться со смертными? Ну что же ты, братец, почему ты плачешь? Нас ждут веселые пирушки! В этом году, в следующем, и потом!..

— Сестрица, — сказал Чайду, — я не хочу возвращаться к людям, но не могу не вернуться. В мое озеро вошла девушка…

Он запнулся, не зная, как объяснить сестре, никогда не знавшей человеческих томлений тела, как мучителен может быть огонь внезапно вспыхнувший страсти. Как невозможно отвести взгляда от маленького белого тела, гибкой рыбкой пронзающего темную воду…

Как сама душа его потянулась к трепещущему огоньку ее духа, готового угаснуть от удушающей, неизбывной тоски….

Но когда он посмотрел на лицо сестры, он увидел, что она тоже плачет.

— Это твоя первая любовь, братец, — с ужасом сказала она, — это твоя роковая любовь! О, как я надеялась, что это случится только со мной!

В этом возгласе была нотка ревности: и к человеческой женщине, которая отберет, отберет, отберет, и к тому, что самой Хаттикен такого больше не испытать. Но как бы ни была капризна и ребячлива сестрица, больше всего в ней было искреннего беспокойства.

Ощущения тщетности любых попыток уберечь от боли.

Не родилась еще та фея, которая смогла бы спастись от проклятия первой любви.

— О братец, братец! — она прижала его к груди, и поливала его горькими слезами, и он позволил ей себя оплакать.

Когда поток ее слез пошел на спад, он отстранился.

— Мне нужно человеческое тело, сестрица.

— Да конечно, бери! — она хлопнула в ладоши, и мириады лягушек бросили наполнять ночной воздух своими песнями и кишащей рекой бросились в воду, чтобы достать со дна хранимое там тело, — бери! — сказала сестра, ласково смахивая с бледного лба вознесенного лягушками тела мокрый локон.

Тело, бледное и спящее, обнаженное, качалось на глади воды, раскинув руки. Вокруг спокойного лица светлым нимбом струились волосы.

Сестрица звонко чмокнула человеческое тело в лоб, и оно приоткрыло губы, задышало, зарозовели щеки.

— Вот, братец, — с гордостью сказала она, как и всякая фея, будучи в восторге от обладания красивой диковинкой, — бери! Снова живое! Оно тебе очень подходит. Только, прошу, заботься о нем. В прошлый раз ты вернул его такое худое, такое израненное! Три месяца пришлось держать его на берегу и откармливать лягушками!

— Прости, сестрица, — сказал Чайду и обнял ее, — до встречи.

— Желаю тебе счастливой первой любви, братец, — серьезно сказала сестра и снова обняла его, — не стоит осторожничать, никогда не уступай, бери то, что сможешь. Первая любовь бывает лишь один раз, и я жалею, что была робка когда-то. Ты найдешь счастье в ее счастье; но не позволяй этому счастью обернуться горечью, не отдавай другому свое! Не позволяй кому-то отобрать! Может быть, тогда ты будешь счастлив как человек, раз уж феи обречены на несчастье.

Чайду кивнул, отстранился.

И нырнул в тело, как в холодную воду.

Ух!.. А вода-то — холодная!

Он выскочил из озера, приплясывая, чтобы согреться.

А сестра… сестра смеялась над ним, и заросли рогоза, шелестя на ветру, подхватили ее шепот:

— Я буду ждать твоего возвращения, братец…

Она верила, что рано или поздно братец вернется домой.

Но Чайду, безнадежно влюбленный человек, медленно шел по берегу прочь от нее, ведомый такой глупой и такой обычной для влюбленного мечтой: найти свой дом подле его возлюбленной маленькой герцогини.