Память фейри хранит множество легенд и историй. Есть среди них и те, что не рассказывались так давно, что почти позабылись. Например такая.

Сидхе нельзя родиться и нельзя стать. Существует лишь одно исключение из этого правила, столь редкое, что можно и не принимать его во внимание.

Чтобы понять его, нужно вспомнить многое. Например о том, что любимцы Мирддина – не просто деревья, и вовсе не зря среди людей так популярны символы Древа Жизни. Иногда они и в самом деле могут подарить бессмертие. Правда, для этого есть одно условие.

Только тот сможет выполнить его, кто поднесет Холмам три бесценных дара – искренне и не желая ничего взамен, отдаст волшебному миру свои жизнь, тело и сердце.

Стоит ли удивляться, что это происходит нечасто?

Но иногда все же происходит.

***

Трое сидхе стоят под старой яблоней. Но еще некому их видеть. Три голоса плывут в благоуханном воздухе, невидимыми лентами вплетаются в шелест листвы и смешливый шепоток ветерка. Но еще некому их слышать. И жаль – беседа их весьма примечательна.

– Неужели так и было задумано вами? – Этот голос сладок, как мед, и журчит хрустальной водой весеннего ручьем.

– Нет, моя королева. – Этот, хриплый, напоминает птичий крик. – Не все можно увидеть и предусмотреть.

Третий из сидхе не говорит ничего, только чудится тонкая улыбка на красивых губах.

– Вы всегда разводите какие-то тайны за моей спиной, – произносит Госпожа Холмов и Долин недовольно. Но это лишь игра – все трое прекрасно понимают это. – Но с тем, что Господин Новых Песен должен принадлежать моему двору, не поспоришь даже ты, Альберон.

– Я бы не очень рассчитывал на это, Мэдб, – голос Белого Короля навевает спокойствие и прохладу. – Сердце его по-прежнему предпочитает Ночь. Взгляните...

Рука в тонкой белой перчатке тянется к коричневой ветви. Там в окружении розоватых лепестков и зеленых листьев зреет рубиновый с пурпурным отливом плод, мерцающий в рассеянном свете – новое, только-только начинающее жить сердце фейри.

Биение его – тихое, едва различимое, становится громче к вечеру и снова стихает с приходом дня.

Словно зачарованные, смотрят правители Холмов на великое чудо.

– Впрочем, песни бывают разные, – в задумчивости произносит Зеленая Королева. – А если вспомнить, что за времена грядут...

Брови Альберона хмурятся: да, времена обещают быть темными, суровыми и для людей, и для сидхе – бесконечные войны, кровь, смерть, всеобщее безумие... Иногда кажется, что весь мир сходит с ума, и в человечестве не осталось ничего хорошего. Но это не так. И свидетельство тому – теплый пульсирующий комочек на его ладони.

***

Сон так крепок, так приятен. Покой и безмятежность, блаженство и тишина...

Тук-тук-тук...

Невнятные звуки смущают, свет режет глаза, запахи раздражают обоняние. Мешают спать. Неприятно, нехорошо...

Уши плотнее прижимаются к голове, пушистый хвост ложится на веки и закрывает нос. На какое-то время сон снова становится глубок и спокоен.

Тук-тук-тук...

Голоса и смех просачиваются в сознание сквозь дрему, беспокоят, рождают сонмы смутных образов. Но просыпаться так не хочется. Хочется свернуться поплотнее и снова погрузиться в темное сладкое ничто. Но темнота больше не приходит, вместо нее появляются сны. К этому можно привыкнуть, они по-своему интересны и удивительны. Их можно смотреть и смотреть бесконечно.

Тук-тук-тук...

Этот звук тревожит. И иногда сквозь сон ты прикусываешь кончик хвоста. А потом оказывается, что лежать неподвижно уже надоело. Ты шевелишь ушами, вытягиваешь вперед лапы, с удовольствием разминаешь спину и впервые за все время открываешь глаза. Оказывается, тебя окружает столько всего интересного.

Тук-тук-тук...

Ты еще много спишь. Почти все время. Но уже не боишься просыпаться. Наоборот, теперь ты радуешься каждому моменту бодрствования. Твои чуткие уши различают множество звуков. Ты слышишь каждую птицу, каждую мышь вокруг, шелест травы и голоса... Ты начинаешь их узнавать, и один из них нравится тебе больше остальных. Ты любишь его слушать, хотя совсем еще не понимаешь слов.

А запахи! Они манят, зовут, дразнят тебя. Их столько... Ты и не думал, что так бывает.

И однажды ночью – а ты всегда просыпаешься ночью, – когда твое тело становится достаточно сильным, ты высовываешь любопытный нос из уютной норы под корнями старой яблони и становишься владельцем огромного мира. Там есть небо и звезды, и бескрайний простор... Твоя нора внезапно кажется тебе совсем маленькой.

Тук-тук-тук...

Теперь каждую ночь ты выходишь на прогулку, и уже считаешь себя опытным исследователем.

Но однажды ты встречаешь его – и понимаешь, как мало знал на самом деле.

В его глазах отражаются звезды, а шерсть сделана из серебра. От него пахнет лунным светом и еще коварным колючим кустом, в который ты залез однажды, привлеченный приятным запахом, и сильно поцарапал лапы и нос. Но лис вовсе не колется, он хочет играть.

С ним так интересно. Он знает много игр и забав, изредка позволяет себя догонять и совсем не рычит, если ты, расшалившись, сильнее положенного куснешь его за хвост или ухо.

Он учит тебя правильно охотиться и показывает новые интересные места. Ты всегда ждешь его и тихонько радостно тявкаешь, когда он появляется.

Такая хорошая, такая беззаботная жизнь. И ты думаешь, что так будет всегда.

Тук-тук-тук...

Потом что-то происходит. Сны становятся беспокойными, тревожными. Твоя нора вдруг оказывается тесной для тебя. Тело меняется, ты больше не можешь спать, свернувшись клубком.

В один не очень-то прекрасный момент тебя прижимают к земле и чья-то рука раздирает твою грудь. Больно! Ты кричишь и бьешься... А когда затихаешь обессиленно, то понимаешь: боль отступила, а тот самый стук, что сопровождал тебя повсюду, слышится теперь изнутри, заполняет все твое существо.

Тук-тук-тук...

И вот тогда ты впервые просыпаешься по-настоящему.

***

Тяжелые ветви раздвинулись, позволяя покинуть гостеприимный шатер. Я погладил шершавый ствол, благодаря яблоню за то, что дала мне приют, и вышел на свет.

Голова была очень легкой и темного туманной, как бывает, когда спишь слишком долго.

Я помнил все, каждое мгновение, но вряд ли смог бы ответить, приснилось ли мне все это или было на самом деле.

Деревья, небо, россыпь благоуханных цветов на траве, лучи вечернего предзакатного солнца, мягко освещающие землю... Я разглядывал все это с любопытством, и ясно понимал, что мир изменился. Даже не мир, а скорее я сам. Теперь я воспринимал все вокруг иначе – глубже и легче одновременно. Каждая краска, каждая форма теперь приобрели для меня звучание. Мир наполнился мелодиями, которые так и желали быть сыгранными.

«Господин Новых Песен, – произнес я про себя свое новое имя. – Почему бы и нет?»

Я поднес руки к лицу – они были все те же, только кожа стала немного светлее, – рассмотрел свою одежду: рубашка старинного покроя цвета вечерней тени, коричневая бархатная куртка с короткими рукавами, чуть более светлые узкие штаны и длинные мягкие сапоги.

На поясе вместо меча или кинжала висела... свирель.

– Снова ты, – нахмурился я, взяв ее в руки, – А что если...

Я прикусил губу, сосредоточился – и серебристая трубка в моей руке превратилась вдруг в тяжеленький саксофон.

– Так вот как это работает.

А потом игриво, без усилий, будто всю жизнь этим и занимался, изобразил на инструменте двойное стаккато. Брызнули с ветвей птицы, потревоженные резкими незнакомыми звуками. И я рассмеялся: ну да, до сих пор никому и в голову не приходило играть на саксофоне в садах Лесного Владыки.

– Новые песни требуют нового звучания, – назидательно сообщил я птицам.

Взмахнул рукой, превращая сакс обратно в свирель – и приладил ее к поясу.

Непослушная прядь мазнула по щеке. Я машинально пригладил волосы – и охнул: те успели порядочно отрасти. Это сколько же я спал?

Сердце... мое новое бессмертное сердце тревожно забилось: надо идти, меня ждут...

Я торопливо зашагал по тропинке – сначала вверх по склону, а потом вниз с холма в восхитительную долину.

Госпожа Долгих Ночей стояла на берегу озера, там где я сам так часто с нетерпением ждал своего лиса.

Закатное небо отражалось в прозрачной воде, множа розовое, с нежными лиловыми прожилками, золото, окутывая тонкую фигуру таинственным теплым светом.

Я подошел к ней, опустился на одно колено и прижался щекой к ее ладони. Не было ничего естественнее этого жеста. Тонкие пальцы ласково перебирали мои волосы, а я все никак не мог найти подходящих слов.

– Как долго ты спал, золотце, – улыбнулась она и притянула меня к себе.

Само ее присутствие действовало на меня странно: хотелось то ли броситься к ее ногам, то ли убежать без оглядки. Ее руки ласково погладили меня по щекам – и я вдруг смутился, словно пятнадцатилетний юнец.

– Хм.. впервые вижу краснеющего фейри, – сообщила мне Госпожа, улыбаясь лукаво.

Разумеется после этого я залился краской до кончиков ушей.

– Мой лисенок совсем одичал, – она сделала маленький шажок назад и подхватила меня под руку, – придется приручать тебя заново.

Я долго вглядывался в ее лицо, пытался найти в ее глазах собственное спокойствие, но тревога внутри никак не желала униматься, более того – она нарастала, звучала напряженным, взволнованным ритмом ударных.

Госпожа внимательно наблюдала за мной.

– Что-то не так, Арчи?

– У меня есть одна просьба, – выдавил я из себя наконец, пытаясь понять, уместно ли вообще просить о таком, не обидится ли моя Госпожа...О, обидеть ее я не желал ни при каких обстоятельствах.

– Луна и звезды! Судя по мрачной решимости, ты намерен потребовать половину моих владений и девичью честь в придачу, – она смеялась, но глаза ее смотрели встревоженно.

– Что? Нет, я бы никогда... – начал было оправдываться я, но осекся и словно в холодную воду с головой прыгнул: – Возможно ли... Можешь ли ты хотя бы ненадолго сменить обличье?

– А, это... – улыбка ее стала до невозможности хитрой. – Если хочешь, я, конечно, могла бы... Хм, но что это там?

Старый как земля под моими ногами трюк сработал: я тут же оглянулся, некоторое время пялился на красивейший вечерний пейзаж, а когда с удивлением повернулся обратно, на месте Госпожи уже стоял Донни.

– Ну что, золотце, так лучше? – спросил он, слегка склонив голову к плечу.

Чертово сердце сошло с ума. Просто взбесилось.

Все, что случилось за время моего странного сна, сразу поблекло, отошло на второй план. Я будто снова оказался на той тропе, что вела в Холмы, с безжизненным телом на моих руках. Те мысли, те чувства, которые переполняли меня тогда, вернулись сейчас сторицей.

Словно пьяный, на негнущихся ногах, я приблизился к нему, пытаясь понять, не мерещится мне ли это. Медленно дотронулся до руки чуть выше запястья, сжал пальцы, боясь, что схвачу лишь призрак, туман... Но нет – рука его была самой настоящей – теплой и жилистой.

Накатившее штормовой волной облегчение смело тревогу, что жила все это время внутри, едва не сшибло с ног.

– Получилось, – выдохнул я. – Правда получилось, чтоб тебя!

И с воплем сгреб его в охапку.

– Ого! Неожиданно, но приятно.

«Приятно ему...»

Меня подбросило от возмущения. Я прыжком вернулся обратно и с негодованием толкнул его в плечо так, что он едва не отлетел назад.

– Только попробуй снова умереть!.. Если ты еще хоть раз!.. Я... я знаешь, что тогда с тобой сделаю?.. – кричал я, наступая, и с ужасом ощущал, как кривится мое лицо, как что-то клокочет внутри. Все-таки во мне еще слишком много осталось от человека.

– Тихо-тихо, душа моя.– Его хватка оказалась воистину медвежьей. Или, скорее, лисьей. И по волосам он трепал меня точно так же, как лис – за шерсть на холке, когда хотел немного осадить. – Начинай-ка следить за словами. А то наобещаешь всякого сгоряча, а потом и выполнять придется...

«Вот гадство, я и забыл, что теперь тоже в некотором роде волшебная сущность, а, значит, и надо мной отныне стоит Слово».

Я все же разревелся, уткнувшись лбом в его плечо, как он в мое когда-то. И пусть говорят, что мужчины не плачут – мало ли глупостей болтают на свете. За эти слезы мне никогда не будет стыдно.

– И что дальше? – спросил я потом, когда полностью пришел в себя.

Мы сидели рядом на берегу, вглядываясь в наливающееся чернильной темнотой небо.

– Для начала представим тебя Двору и Альберону уже в новом качестве, – ответил Донни, немного подумав.

– И как мы это сделаем? – вздохнул я. – Я ведь даже языка вашего не знаю.

– Да ну? – насмешливо фыркнул он. – А на чем же мы, по-твоему, с тобой разговариваем?

Понадобилось некоторое время, чтобы осознать тот факт, что я, и вправду, отлично владею языком сидхе. Все бы открытия были столь приятны.

– Получишь официальный титул, земли, если захочешь, – продолжил рассуждать Донни. – А дальше решим, что и как.

– Я уже решил, – сообщил я ему.

– Ммм? – он высказал неподдельную заинтересованность и придвинулся ближе.

– Для начала – повидать ребят, как-никак почти год прошел. Хочу увидеть обновленную «Нору». Не сомневаюсь, что Райан шикарен в качестве управляющего.

– О да, там ныне процветает пиратская тема, – смех фейри, с легкой, мерцающей хрипотцой заставил покачнуться звезды. – Куколка Линдси прекрасно чувствует себя в качестве хозяйки, ну и малютка Бри по-прежнему заправляет там кухней.

Магнус, как я уже успел узнать, готовился снова принять сан, и думалось мне, что его приход будет самым благополучным во всем штате. С такой-то поддержкой.

А Мейси оказывается недавно встретила какого-то летчика из Нью-Йорка и переживала теперь, не расстроит ли меня это. Глупая... Я был рад за нее. Оставалось надеяться, что летчик оценит по достоинству сокровище, которое заполучил. А нет – тем хуже для него...

– А потом, – продолжил я, – мы все-таки поедем в Новый Орлеан. А оттуда на юг – в Мексику, на Кубу, Ямайку, и, может быть, даже в Перу. По-моему, мы заслужили небольшой отпуск. Как думаешь?

– Ага.. Только, золотце, напомню на всякий случай: тамя по-прежнему не волен менять облик.

– Ну и ладно, – пожал я плечами, думая больше о маршруте предстоящего путешествия. Чем, по-моему, весьма озадачил своего собеседника. – Если что, мы всегда сможем сюда вернуться.

– За арфой послать, что ли, – пробормотал Донни, посмеиваясь. – Что-то подсказывает, она мне скоро понадобится.

Предвкушая отличную каверзу, я легким жестом отстегнул свирель от пояса и вложил в инструмент немного колдовства, превращая его в серебристую арфу, напоминающую крыло диковинного волшебного создания.

– Вот, пожалуйста, – с жестом знаменитого престидижитатора сообщил я, наслаждаясь изумлением в округлившихся серых глазах. – Все, что пожелаешь.

Арфа тут же была позабыта. Фейри подался вперед, и меня слегка нахлобучило его недовольством.

– Тогда я желаю, – сообщил он, хмурясь, – чтобы ты никогда не говорил этих слов никому, включая меня.

Да уж, следовало признать, что следить за языком у меня пока получалось паршиво.

Я поднял руки вверх, признавая за собой оплошность.

– Да понял, понял... Хотя тебе-то, я думаю, можно.

Мы еще долго болтали и спорили, и строили планы, и пили вино Холмов, смешанное с лунным светом. До арфы, правда, дело в тот раз не дошло, но и без нее вечер выдался просто отличным.

Жизнь казалась мне чудесным даром, бесконечным множеством троп и дорог, которые предстояло исследовать.

Донни был прав: мир куда большеи интереснее старого бара в Чикаго. Особенно когда есть с кем делиться впечатлениями. То, что о последнем я могу отныне не беспокоиться, было так очевидно, так ясно, что не требовало никаких слов.

– А может в круиз? На пароходе?

– Э-э, нет, спасибо, там же кругом вода. Брр.

– И что? Подышишь морским воздухом, загоришь, а то вон ты какой бледный.

– Золотце, что плохого я тебе сделал?

– Ладно, не хочешь – не надо... А что насчет Африки? Черный континент, слоновая кость, пирамиды, пустыни... Воды там и нет почти.

– Ты извести меня решил, признайся? И стоило тогда спасать?

– Все-все, заткнулся... Так что, значит, Новый Орлеан?

– Хорошо, пусть будет Новый Орлеан...

Тук-тук-тук...

Новое сердце звучало безмятежно и легко, как и положено сердцу фейри.