Госпожа Долгих Ночей шла очень быстро, я слегка отставал, как то было положено. По напряженной спине ее было ясно, что она очень... очень зла. На все мои попытки поблагодарить ее за неожиданную помощь она лишь коротко презрительно хмыкала, ухитряясь выразить этими звуками все свое негодование и благородную ярость. Я утешал себя тем, что разглядывал венец из звезд в ее волосах. Вблизи оказалось, что эти звезды вплетены в побеги серебряного терна с острыми лучистыми шипами.

Мы приблизились к одной из дальних беседок, но вместо того чтобы пройти мимо, моя провожатая с удивительным проворством втянула меня внутрь. И, резко обернувшись, зашипела:

– Давно не умирал, душа моя? Соскучился по острым ощущениям и решил для верности сам прийти смерти в руки?

В ее голосе плескался яд. И яд этот был горек.

Поначалу я улыбался, внемля ее голосу как музыке. Потом смог уловить смысл отдельных слов. И только после этого, очень постепенно, просачиваясь в сознание сквозь спасительную пелену неведения, до меня дошла вся ирония и двусмысленность положения, в котором я оказался.

Я вдруг ясно услышал тот характерный звук, с которым по стеклу расползаются трещины.

«Дзинь-дзинь-дзинь», – раздался тонкий звон первых, единичных, осыпающихся осколков.

Я беззвучно открывал и закрывал рот, как контуженная черепаха. В огромных серых колодцах, до краев полных лунного света, мерцали мои испуганные отражения. Я мысленно наложил острые черты лица на другие, хорошо знакомые, – и меня бросило сначала в жар, а потом в озноб.

Оставалось только проклинать свою избирательную слепоту.

– Т-ты же не можешь менять облик... – выдал я наконец почти обвиняюще.

– Не могу, – последовал ответ, – кроме как в первую ночь Йоля, если на то будет воля моего Короля. Таково условие гейса. Отчего-то Альбер дорожит моим обществом.

– Первую ночь... – отозвался я эхом, непроизвольно сделал шаг назад и тяжело опустился на скамью, услужливо ткнувшуюся мне под колени.

– Как жаль, не правда ли? Похоже, мы оба многое потеряли.

Госпожа Долгих Ночей села рядом. Ее колкий насмешливый тон не мог скрыть печали, которая так явно читалась во взгляде. Тонкая полупрозрачная рука плавно коснулась моих волос, нежно перебирая их.

– Прости, золотце. Сожаление – не лучший подарок на память. Разделенное на двоих, оно вдвойне тяжелее, – теперь ее голос звучал мягко и ласково.

И это оказалось хуже всего на свете.

Я окаменел. Застыл, забыл, как дышать. Гулкий, пронзительный звон заполнил пространство до самого неба, невидимый стеклянный купол разбился вдребезги и острые осколки его обрушились на меня со всех сторон.

Да я был столь слеп, что не сразу распознал фейри в другом его облике. Поделом мне. Но не узнать этот серебристый голос, эту нежную интонацию, это легкое прикосновение пальцев я не мог бы при всем желании. Слишком часто я о них вспоминал, слишком много они для меня значили...

– Ты? Это ведь ты? – забыв о неловкости, я подался вперед, желая разглядеть на дне серебряных глаз единственно верный ответ. – Те сказки о фейри, которые я помню?.. Но как? Как это возможно?

В разверзшейся бездне зрачков я разглядел смятение и такую давнюю горечь, что мне стало страшно.

– Мальчик мой, некоторые знания причиняют боль... Позволь мне уберечь...

– Нет! Я имею право знать!

Мне казалось, я уже готов ко всему: узнать, что это сон, или что я вдруг обзавелся завидными родственными связями, что я сошел с ума и все происходящее вокруг – лишь плод моей фантазии.. Но такого я не ожидал.

– Да, Арчи, эти истории были рассказаны мной, – прозвучал тихий ответ. – Но... не тебе.

Тяжелое, еще не осознаваемое до конца, ощущение потери настигло меня. Я понял только одно: моя единственная, тщательно оберегаемая ото всех ценность принадлежит кому-то другому. Этого оказалось достаточно, чтобы мир пошел волной и подернулся дымкой нездорового безразличия, за которой – я уже знал это, – рано или поздно должна последовать боль.

– Говори, – приказал я, смотря на свои руки. – Рассказывай все как есть, иначе – клянусь! – я возненавижу тебя до конца моих дней.

И обратился в слух, внемля голосу, рассказывающему последнюю, самую длинную сказку.

Госпожа Долгих Ночей, Владычица Тайных Кошмаров не была добра. Среди фейри она славилась дерзким, веселым нравом, среди людей – умением насылать плохие сны, безумие или страх. Дети Адама и Евы боялись ее и уважали. О тех, кому не посчастливилось вызвать ее недовольство, говорили шепотом и с ужасом.

Вот и той деревеньке не повезло. Наслушались новых проповедников, заклеймили Внушающую Ужас отродьем дьявола, истребили любимых ею серых лисиц, а значит, наказание свое вполне заслужили. И если всю деревню охватит приступ помешательства, стоит ли тому удивляться?

Госпожа шла по опустевшему селению. Людей не было жаль. Трусливые, мелочные душонки, предчувствуя расплату за свои делишки, они попрятались в дальних от леса домах в надежде, что яркий огонь и закопанный под порогом нож спасут их от ее гнева.

Тихая мелодия вдруг достигла ее чуткого слуха. Сбивчивая, но что-то в ней определенно было. Госпожа Долгих Ночей пошла за ней, и скоро увидела мальчугана лет шести, сидящего у кривобокого кургузого домишки. Малыш играл на плохонькой свирели и казался полностью увлеченным своим занятием.

При виде фейри ребенок вздрогнул, выронил неказистый инструмент и застыл, открыв рот, что само по себе было, в общем, не ново. Только вместо испуга глазенки цвета верескового меда так и лучились восхищением. Теплый солнечный лучик согрел холодное сердце Госпожи, и она не смогла не улыбнуться в ответ.

– Сыграй еще. Для меня, – впервые ласково попросила, а не потребовала она.

Мальчик радостно подхватил с земли свирель и снова исполнил простенькую мелодию. А Госпожа слушала, покачивая головой в такт, и безошибочно распознавала в ребенке особый талант и умение чувствовать музыку. Вот только свирель его никуда не годилась.

– Как тебя зовут, дитя? – спросила она, когда ребенок закончил и, нисколько не опасаясь ночную гостью, подошел к ней.

– Йен, – ответил он бесхитростно, и улыбка снова осветила чумазую мордашку.

Светлые, золотистого оттенка, волосы растрепались, так и хотелось их коснуться. Да и весь он был теплый, солнечный, будто погожее летнее утро. А зимой так иногда не хватает лета.

– А ты знаешь, золотце, что не стоит вести разговоры с жителями Холмов? – спросила она лукаво, заглядывая ему в глаза. – Разве ты меня не боишься?

– Не боюсь, – смелый, наивный малыш... – Ты прекраснее всего, что я видел. И совсем не злая. Я бы хотел, чтобы ты всегда улыбалась.

Он порылся за пазухой – и протянул к ней руки. В них, словно в колыбели, лежало яблоко. Самое обычное яблоко – румяное, слегка подбитое с одного бока. Но оно показалось Госпоже Долгих Ночей слаще всех яств на свете. С каждым кусочком его в ней разливалось светлое, радостное, согревающее сердце чувство.

В тот вечер ни один житель деревни не пострадал: Внушающая Ужас впервые подумала, что люди не могут быть так уж плохи, если среди них встречается настоящее золото.

Йен жил сиротой при живом отце. Тот не был мерзавцем, но о выпивке заботился порой больше, чем о сыне. Госпожа Долгих Ночей с радостью забрала бы ребенка с собой, но Йен не захотел оставлять родителя, а она скорее нарушила бы все гейсы сразу, нежели сделала что-то против его воли. Госпожа часто навещала своего любимца, рассказывала ему истории о своем народе, расчесывала золотые волосы и вплетала в них цветы, подарила ему новую флейту из лунного серебра и поделилась с ним волшебной силой. Мальчик стал колдуном. Это нисколько его не испортило. Но жители деревни с тех пор стали дичиться Йена, смотреть косо и шептаться за его спиной.

Через два года умер отец, и больше ничто не держало мальчика здесь. В один из дней он вложил ладонь в руку своей госпожи, и она увела его в Холмы.

Жизнь Йена там текла так легко и весело, такой любовью и заботой окружила его Владычица Ночи, что он позабыл тяготы прежних лет. Во всяком случае, так ей казалось. Игры и проказы, обучение колдовству, танцы и песни, бесподобная музыка, равной которой нет в мире людей, лучшие блюда и напитки – все было к его услугам. Мелодии, которые играл Йен, так пришлись по нраву сидхе, что сам Белый Король приходил порой послушать их.

Время шло. Из милого мальчика вырос красивый юноша. Одно омрачало счастье Госпожи Долгих Ночей – слишком глубоко уходил он в себя после прогулок в человеческом мире, слишком задумчив становился, услышав предания или истории о людях.

Когда Йену исполнилось двадцать, он преклонил перед Владычицей Ночей колено, поцеловал руку и прижал ее к своей щеке.

– О, моя Госпожа, у меня есть одна просьба. Жизнь людей, я вижу, полна страданий, а ведь я и сам человек и хочу что-то сделать для братьев моих и сестер. Отпусти меня к людям, молю. Колесо года завершит поворот – я вернусь и больше тебя не покину.

Разве могла она ответить отказом? Она отпустила его, и весь год ее сердце не знало покоя.

Долго ли, коротко ли странствовал по свету Йен-музыкант. Но однажды дорога привела его в город – красивый, зажиточный, сытый. Одна беда – в городе так расплодились крысы, что никакого спасу от них не стало. Йен рос среди фейри, умел смотреть их глазами, и знал, что сам Жнец называет крыс семенами грядущего мора. Горожане казались юноше добрыми людьми, и он решил им помочь.

Дальше все было как в той легенде, что ходит сейчас по свету: глава города пообещал молодому человеку щедрую награду, Йен заиграл на свирели и вывел крыс за стену, к реке. Правда и то, что его обманули. Легенды умалчивают лишь о том, что его избили до полусмерти и вышвырнули из города, как ненужную вещь. Никто из горожан не вступился за него, никто не пришел на помощь.

Для юноши это стало ударом. Выяснилось вдруг, что люди могут быть хуже зверей, могут платить предательством за добро, что уста их осквернены ложью, чресла – похотью, что глаза их смотрят – и не видят главного. Что город прогнил изнутри, и вовсе неспроста развелись здесь крысы.

«Им нет прощения, – думал Йен, – не зря Жнец замыслил забрать их жизни».

И все же он не вернулся в Холмы сразу: знал, что Госпожа его жестоко отомстит городу, не пощадит ни стариков, ни детей. А ведь дети не виноваты в поступках родителей, в том, что не видели ничего иного – светлого, достойного. Детей еще можно спасти. Тогда юноша не подозревал о том, что благие намерения порой могут вести на дно Бездны.

Прошел месяц-другой, и о дудочнике в городе забыли, только в кабаках завсегдатаи рассказывали заезжим купцам о том, как лихо перехитрили они глупого колдуна. И тут Йен снова объявился: вошел в город не таясь, в новых ярких одеждах, и сразу начал наигрывать на свирели веселую, озорную мелодию. А за ним, приплясывая и смеясь, бежали дети – от мала до велика. Дудочник прошел через город – и увел детей за его стены, как раньше крыс, только не к реке, а к холму, что лежал неподалеку, где заранее была открыта им тропа в царство фейри. Именно туда он собирался отвести ребятишек.

План его казался простым и понятным, и дело почти удалось. Очарованные дети вереницей, держась за руки, шли по тропе за юношей. С каждым шагом Холмы становились все ближе. Мелодия пела о прекрасной земле, о хрустальных ручьях и садах, где растут самые вкусные на свете плоды. А потом что-то произошло – то ли кто-то споткнулся, то ли дыхание музыканта сбилось, только свирель вдруг умолкла. Всего на мгновение, но этого хватило, чтобы сложные чары спали, и дети, очнувшись в незнакомом, странном месте, испугались и разжали ладошки.

Сходить с тропы фейри нельзя. Но попробуй объяснить это растерянным малышам. Минуты не прошло, как самые пугливые из них бросились бежать – и канули в безвременье.

Йен, не ожидавший такого, вместо того, чтобы продолжить игру, попытался спасти их – тщетная, заранее обреченная на провал затея. Дети же, наслушавшиеся от взрослых историй о злом колдуне, решили, что он хочет поймать их и убить. Поднялась паника, ребята помладше плакали и пытались спастись бегством. Те, что постарше, – а их было несколько десятков, – решили дорого продать свои маленькие жизни. Разум их помутился от страха и горя – и они бросились на юношу с отчаянием и свирепостью загнанных в угол зверенышей. Он бы мог одолеть их, но поднять руку на детей... Даже тогда он не смог сделать этого.

Госпожа Долгих Ночей почувствовала беду и поспешила на помощь. Но когда она нашла Йена, все уже было кончено. Он лежал там же, на тропе, истекая кровью: одежда разорвана в клочья, на теле – ни живого места от ран и укусов, золотые волосы выдраны, вместо глаз – пустые кровоточащие ямы. Он еще дышал. Но даже ценой своей жизни она не смогла бы исцелить его – лишь продлить страдания. Но могла унять боль, положить его голову на свои колени и быть рядом до самого конца.

– Я один во всем виноват.. – шептал он, умирая. – Погубил тех, кого хотел спасти, сделал несчастной тебя... Если бы я мог... начать все сначала...

Эти слова помогли ей решиться.

Со слезами на глазах Госпожа Долгих Ночей склонилась над любимым своим мальчиком в прощальном поцелуе и выпила его последний судорожный вздох вместе с осколками разбитой души. А потом вдохнула их в извлеченное из груди юноши сердце, и то, остановившееся, снова забилось в ее руках.

Госпожа знала, что никому не под силу оживить умершего. Поэтому творила иное: влила в пульсирующее сердце волшебную силу – столько, сколько оно могло в себя вобрать, а вместе с ней – свои воспоминания о Йене. И бросилась в ноги Белому Королю, умоляя вложить это сердце в тело человеческого младенца, ведь Смотрящий в Вечность – единственный, кто мог осуществить ее желание.

Неслыханная дерзость – просить Смерть о подобии жизни. Альберон пришел в ярость. Недовольство его ощутили все обитатели Холмов. Но Король слишком ценил Госпожу и всегда позволял ей чуть больше, чем прочим своим вассалам. Он согласился внять ее мольбам, если Госпожу устроит цена, ведь за все на свете приходится платить.

Цена же, озвученная им, была страшна.

Распустить свиту, лишиться титулов, владений и имени, забыть дорогу в страну сидхе и родной язык, пока бьется то сердце, что она держит в своих руках.

Отныне странствовать в мире людей в облике Господина Темных Кошмаров. Лишь в первую ночь Йоля, с полуночи до рассвета, дозволялось ей использовать иное обличье.

Не задавать вопросов о том, где и когда должен родиться тот человек, в теле которого будет биться сердце Йена. Не искать ни его, ни встречи с ним.

Надеялся Король, что суровость гейсов отпугнет Госпожу Долгих Ночей, и она передумает. Но недооценил ее упрямство. Госпожа готова была на все, чтобы частичка того, кого она любит, когда-нибудь обрела шанс на жизнь.

Так на смену Госпоже Долгих Ночей пришел некий Донован Дэр. И долгое время скитался по свету, развлекая себя всем, чем только возможно. Природная живость характера помогла этому господину неплохо провести время, но не забыть. Жить, тоскуя о прошлом, оплачивать этой тоской возможность нового начала для дорогого существа, знать, что вряд ли сможешь увидеть, помочь... – все это нелегко. Но спустя сотни лет и это может войти в привычку.

Хранить сердце Йена поначалу было поручено Гвидиону – господину Вечерних Теней, что являлся до недавних пор вассалом Госпожи Долгих Ночей. Он прослыл умным и верным сидхе, но отличался заносчивым характером и холодным пытливым разумом. Любовь Гвидиона не интересовала, а вот необычный талант умершего юноши – еще как. Он разобрался, что к чему, и решил тайно провести эксперимент: отделил небольшую частицу души и воспоминаний, что были в вложены в сердце, и вдохнул их в сознание многообещающего, с его точки зрения, младенца. Хотел вырастить новый талант, не вложив в воспитанника ни капли любви. И узнал на собственном опыте, что ненависть питательна ничуть не меньше, а плоды ее воистину чудовищны.

Альберон же не торопился с выбором. Да и то сказать, задача была непроста: младенец требовался мужского пола, с кровью, родственной той, что текла в жилах Йена, и со склонностью к волшебству. А еще он должен был умереть сразу после рождения.

Однако время пришло, подходящий вариант нашелся, и король фейри исполнил свое обещание.

За все это время я не произнес ни слова. Сидел, сцепив пальцы, и смотрел исключительно на них.

Боль – паршивый советчик, худший из всех. Раненый не может думать ни о чем, кроме раны, особенно если она свежа. Так и я искал и находил в каждом слове подтверждение самым мрачным своим мыслям.

Мне казалось, меня обокрали. Единственные теплые воспоминания о матери не имели ни к ней, ни ко мне никакого отношения. А это означало одно: никто никогда меня не любил.

До сих пор я не понимал, как это важно. Это знание давало мне право на существование, оправдывало мое присутствие в этом мире.

А теперь? Теперь я даже не мог ответить на вопрос: «Кто я такой?»

Чертов подменыш, издохший при рождении и оживший благодаря волшебству фейри? Чудовище Франкенштейна с сердцем погибшего парня, осколками чужой души и памятью, которая мне не принадлежит? Существует ли вообще Арчи Грейстон? Или я лишь миф, вымысел, глубоко вторичная сущность, воспоминание о воспоминании?

– А потом в дело вмешались силы, превосходящие могуществом даже сильнейшего из сидхе. Ничем иным я не могу объяснить нашу встречу. – Я поднял взгляд и обнаружил перед собой Донни. Честно говоря, и не заметил, когда он успел сменить облик. – Как передать глубину моего потрясения, когда я увидел тебя там, на улице? Совсем рядом, да еще – какая ирония! – с эмблемой моего же агентства на груди. Спустя столько лет видеть это лицо, слышать этот голос... Я ведь уже поверил, что этого никогда не произойдет. Уже смирился...

Он говорил горячо, увлеченно, как тот, кто долгое время был вынужден молчать, но раз за разом повторял эти слова в мыслях. Я рассеянно смотрел на него, отмечая темно-серые с лиловым одежды и серебряный венец с куда меньшим количеством звезд и куда большим – шипов, чем у госпожи.

– Рад за тебя. – Откровенное, неприкрытое вранье. Я и сам не знал, что могу говорить так холодно и зло. – Только вот беда: я не твой ненаглядный Крысолов. И никогда им не стану. Так что, выходит, твои жертвы были напрасны.

Я видел, как дернулись зрачки в его глазах, как искривилось от боли лицо, словно по нему стегнули кнутом. Он вскинул руку, желая возразить – и промолчал. Чувство вины – жестокий страж, не позволяющий и слово сказать в свою защиту, это я и сам не так давно испытал на собственной шкуре.

– Наверное, я должен быть истово благодарен тебе за все... Но, увы, не могу, – продолжил я вонзать острые лезвия слов, зная, что каждое из них легко достигнет цели, безошибочно выбирая те, что причинят больше страданий. – Как по мне, ты еще хуже Гвидиона. Он, по крайней мере, не прикрывался высокопарными фразочками. Я жалею, что встретил тебя. Никогда и ни о чем так не жалел...

Договорив, я встал и направился к выходу. Донни сделал странное заторможенное движение, будто тоже собирался подняться, но передумал – понял, наверное, что его общество для меня сейчас – то же самое, что кипящее масло для получившего обширный ожог. Так и сидел безвольной куклой, надломленным манекеном – и только глазами за мной следил. А может и нет.

Мне не было до этого дела. Уже не до чего не было дела. Все, чего я хотел, – убраться отсюда подальше. И не важно, куда.

Строго говоря, в таком настроении прокладывать тропы не рекомендуется. Может занести в такие дебри, что не рад будешь. Но на этот раз мне повезло: набережная озера Мичиган – далеко не худший вариант для побега. Даже не смотря на сбивающий с ног ледяной ветер – частое явление в холодное время года в Чикаго. Сейчас он оказался как нельзя более кстати.

Действие милосердной, притупляющей боль душевной анестезии закончилось. И я проклял все на свете. Оживающие, травмированные участки дергало и жгло нестерпимо. Та брешь, та дыра в груди, которой я разжился, была выжжена огнем, и теперь края этой раны тлели, расходились в стороны все больше и больше, так, что меня неминуемо утянуло бы в эту темную злую бездну.

Шквалистый пронизывающий ветер приносил облегчение. Вцепившись руками в трос, натянутый городскими службами, чтобы таких как я, любителей прогулок, не сдуло ненароком, я полной грудью вдыхал влажный зимний воздух, пока все тело не выстудило, не продуло насквозь, а внутри вместо ярости и боли не установилась гулкая звенящая пустота.

Потом я бродил по улицам. Просто шел, куда глаза глядят, лишь бы идти. Я снова и снова прокручивал в голове слова Донни, снова и снова сыпал соль на свежую рану, находя в этом странное удовольствие. Я не замечал ничего вокруг. И, похоже, в какой-то момент нарвался на промышляющую в темных закоулках банду уличных шакалов. Те пытались припугнуть меня ножами, но я даже отвлекаться не стал – не до них, – просто посмотрел мрачно, отмахнулся, спуская на досадную помеху языки плотного серого тумана – и пошел дальше, с удовлетворением слыша за спиной приглушенные крики ужаса.

Понемногу способность связно размышлять вернулась ко мне. И я стал задаваться не только горькими риторическими, но и вполне занимательными вопросами. Например, где бы я оказался, если бы фейри не влезли в мою жизнь со своим волшебством? Пришлось признать: скорее всего, я давно был бы мертв, даже имя получить не успел бы. Родители погоревали бы недолго, может, сменили бы обстановку, произвели на свет других детей и зажили бы новой интересной жизнью.

«А ведь именно это они и сделали», – произнес вдруг бесстрастный внутренний голос, и я сбился с шага.

Верно, они поступили именно так, как если бы меня не стало. Не очень-то сильно я повлиял на их жизнь. Эта мысль принесла новую вспышку боли и, как ни странно, облечения: впервые подумалось, что, может, не я виноват в том, что не смог заслужить родительской любви. И даже не фейри. Может, это какой-то вселенский порядок, который нельзя нарушать, если берешься продлить жизнь тому, кто должен умереть? Если так подумать, то до встречи с Донни в моей жизни вряд ли отыскались бы люди, на судьбу которых я оказал большое влияние. А вот после... после началось такое, что сам дьявол не разберет, что к чему.

– Что скажешь, сердце Крысолова? – ухмыльнулся я, легко ударив себя в грудь кулаком.

Если у него и были какие-то соображения по этому поводу, то оно ничем себя не выдало – да и что взять с бестолковой мышцы?

Я долго шатался по городским артериям, венам и капиллярам, то выбираясь на авеню, то плутая по закоулкам. Разговаривал сам с собой, усмехался, спорил... даже, кажется, заплакал в какой-то момент – ни дать ни взять городской сумасшедший. Так продолжалось, пока я неожиданно для себя не обнаружил, что солнце давным-давно встало, дороги заполнены автомобилями, а тротуары – людьми, спешащими на работу.

Тогда я вошел в первую попавшуюся телефонную будку и, немного помедлив, позвонил на местную станцию и попросил соединить меня с миссис Эмили Грейстон, Филадельфия. Нужный номер въелся в память, словно чернила в белоснежную ткань, хотя я всего пару раз видел его на карточке.

Обратного звонка пришлось ждать минут десять. Все это время я придумывал подходящее начало для нашего разговора и даже подобрал несколько неплохих вариантов. Правда, стоило услышать в трубке вопросительное «Алло?» – все они тут же были позабыты.

– Мама? Это Арчи... Арчи Грейстон, – я решил, что лучше представиться полным именем.

– Арчи? – голос тут же стал растерянным, совсем беспомощным. – Что-то случилось?

– Нет, все в порядке. Хотел спросить... Скажи, до того, как вы уехали, ты рассказывала мне на ночь сказки?

– Что? – «Наверное, это не тот вопрос, который ожидаешь услышать от сына спустя шестнадцать лет». – Арчи.. я... – послышался легкий щелчок зажигалки и протяжный выдох. – Поначалу я пыталась, ведь так положено. Читала тебе что-то об истории, паровозах и самолетах, мальчики их так любят. Но ты сразу засыпал. Моментально. И так улыбался при этом. Так что в сказках не было необходимости.

Она нервничала. Я же пытался понять, какие эмоции вызывает у меня ее нервный, слегка плаксивый голос, так не похожий на тот, другой...

Повисло молчание. Я уже было решил, что разговор окончен, когда миссис Грейстон вдруг произнесла тихо и как-то несчастно:

– Я была тебе ужасной матерью, Арчи... Я пыталась, но ты рос и этоделалось все очевиднее.. – «Это?» – Ты становился другим, совсем другим, даже внешне... И был так холоден к нам. Я боялась, да, боялась тебя..

– Думаю, я понимаю, – сказал я. – Правда понимаю. Все в порядке. Прости, что побеспокоил.

Я попрощался с миссис Грейстон и повесил трубку.

И долго пытался ощутить прилив щемящей нежности, сожаления, – хоть каких-то эмоций!

Ни-че-го. Совершенно. Впору было отнести себя к бесчувственным скотинам. Если бы не то, что происходило несколькими часами ранее. Там-то душа рвалась по живому.

«Что это ты разнюнился, Грейстон? Подбери-ка сопли и выбирайся из ползунков.– В моем внутреннем голосе теперь ясно слышались суровые интонации Одзавы. – Жив-здоров, разжился волшебной силой, да нехилой притом. Какая разница, чье там у тебя сердце? Главное, что оно все еще бьется. Может стоит сказать спасибо хотя бы за это?»

Может и стоит, когда нибудь... Что?

Я очнулся и с минуту, должно быть, таращился на хитрую лисью морду на деревянной вывеске, но вспомнить, как я тут оказался, так и не смог. Кажется, ноги оказались умнее меня. Во всяком случае, я только сейчас вспомнил, что у нас сегодня по плану великое примирение мафиозных кланов Чикаго, будь они неладны, и чуть не застонал от своего открытия.

С тяжелым сердцем я распахнул дверь «Норы» и вошел внутрь.