Несколько дней я провел в беспамятстве. Даже не помню, кто и как вытащил пулю из простреленной ноги. Потом еще с неделю я валялся, восстанавливая силы. Для колдуна это очень приличный срок, все же Уэйн хорошенько меня потрепал.
Разумеется, я не скучал. Наша «прозекторская» стала в эти дни самым популярным помещением у «Серых лисиц», тут разве что только гостей не встречали.
Я сбился со счета, сколько раз мне пришлось рассказывать и пересказывать историю моих похождений: ребятам, Дэриану, парням Охотника и полицейским. Теперь, когда все уже было позади, они даже мне самому напоминали фантастический приключенческий роман.
Все время, пока я бодрствовал, кто-то из «Лисиц» сидел рядом.
Бри проявляла заботу тем, что готовила для меня невообразимое количество полезной еды и, к веселому злорадству патрона, ревносто следила, чтобы я съедал все до конца.
Мейси развлекала меня чтением вслух и просто радовала сердце: за мир, в котором живут такие девушки, определенно, стоит сражаться.
Магнус приносил газеты и рассказывал последние новости. Я готов был плакать от умиления от того, как мирно они звучали: заезжие колдуны расшалились, призвали какую-то умеренно-пакостную дрянь, разъяренные глаштиг едва не придушили вздумавшего приставать к ним парня, небольшие банды снова что-то не поделили, историческое собрание важных шишек криминального мира Чикаго перенесли на вторую половину декабря, волшебный народец снова понемногу возвращается в город, и у нас в баре становится с каждым днем все больше и больше посетителей.
Райан и Линдси приходили, чтобы позубоскалить, перемыть косточки коллегам и заодно поднять мне настроение.
А вот при виде Одзавы я был готов залезть под кушетку. Этот, чтоб его, японский недодемон, назначил мне для скорейшего выздоровления лечебные процедуры, которые изучал, кажется, по работам особо выдающихся инквизиторов. Надо сказать, действовали они отменно: стоило поднапрячься и быстрее поправиться только ради того, чтобы эти мучения прекратились.
Единственный, с кем мне так и не удалось поговорить, был Донни. Нет, он не игнорировал меня, появлялся время от времени вместе с кем-то из «Лисиц», но надолго не задерживался. Лишь по ночам мне иногда мерещилось его ненавязчивое присутствие, но с уверенностью утверждать, что это не сон, я не мог.
Ни одного укора даже в шутку не было произнесено в мой адрес.
Недосказанность и чувство вины все больше угнетали, истязали едва ли не сильнее лечебных манипуляций Брайана.
Поэтому как только я почувствовал себя лучше, смог одеться и пройтись по комнате без головокружения, первым делом отправился в кабинет патрона, больше всего опасаясь, что он не захочет разговаривать со мной и сошлется на занятость. Но он лишь кивнул, указывая на кресло для посетителей. И опять ни слова.
Я поправил галстук, стер пальцами несуществующую пыль с краешка стола, снова схватился за галстук, рассердился на себя и, наконец, заговорил:
– Я боялся, что ты бросишься за мной, что не позволишь так рисковать... – вышло как-то жалобно, не смотря на все старания.
– Правильно боялся, – согласился фейри.
– На моем месте ты поступил бы так же, – вырвалось непроизвольно.
А ведь я давал себе слово, что не буду оправдываться. Но мягкая, едва заметная печаль в спокойном голосе мучила сильнее, чем проклятия.
– Да, скорее всего.
– Я не жалею о своем поступке, но пойму, если ты не захочешь больше меня видеть, – выпалил я.
Донни усмехнулся.
– Ты слишком хорошего мнения о моем могуществе, золотце. Я не столь всесилен. Что-то еще?
Я загнал поглубже разочарование: он явно возвел между нами стену. Невидимую, бархатную на ощупь, чтобы не ранить не дай бог, но плотную и слишком хорошо осязаемую. Но на что я рассчитывал, в самом-то деле?
– Да.. Я спрашивал у Кулина, как можно по доброй воле творить ужасные вещи, но он так и не ответил.
«И сказал спросить у тебя...»
Донни долго молчал, смотря в сторону, потом заговорил неспешно и тщательно подбирая слова:
– Дар сидхе порой выходит нам боком. Чем больше мы привязаны к людям, тем выше шанс, что рано или поздно это произойдет. Над сидхе стоит Слово, для людей слова – пустой звук, они играют ими, как дети в кубики, и, смотря на них, так легко заиграться. Человек может клясться в любви, обещать достать с неба звезду, обожать и заботиться вечно, сделать для кого-то все, что угодно – это не значит ничего. Но если эти слова вложены в уста фейри, они становятся заклинанием – и приговором.
– Он обещал Уэйну «все для него сделать», – припомнил я.
– И этим обрек себя на добровольное рабство. И мог бы даже быть счастлив какое-то время, но тот, кому он доверился, оказался злым гением. Я не оправдываю Кулина, но скорблю...
«А я, – вертелось на языке, – что я могу сделать, чтобы как-то загладить вину?»
Но этот вопрос остался непроизнесенным, так как Донни продолжил:
– Гвидион... Давненько я не слышал о нем. Думал, он затаил обиду, а он возомнил себя Гончаром душ, только так и не понял главного.
Я тоже понял далеко не все. Новый вопрос уже вертелся на языке, но был на корню срезан следующей фразой:
– Через месяц наши партнеры из семей О'Кифф, Россо и Моретти соберутся вместе, поговорят о важных для Чикагского бизнеса вещах, а также предоставят нам некоторые весомые гарантии безопасности. После этого ты и наша маленькая жемчужинка будете совершенно свободны в своих действиях. Сможете делать, что захотите...
Судя по его тону, мне следовало закричать «Ура, наконец-то!» и броситься в пляс, но я похолодел и крепко сжал пальцами подлокотники.
– Ты меня… увольняешь?
– Конечно нет, золотце! Но тебе пора повидать мир. Он куда больше и интереснее старого бара в большом городе. Особенно когда есть с кем делиться впечатлениями.
Я был огорошен. Наверное так себя чувствует человек, не представляющий жизни без работы, когда его неожиданно и с почетом отправляют на пенсию. Все вопросы, которые представлялись мне важными, резко перестали интересовать. Стало как-то плевать на Уэйна и неведомого Гвидиона, на Крысолова и мою странную связь со всеми ними, – все это отошло на второй план, выцвело, вылиняло. Никуда я не хотел уезжать, меня устраивали и «старый бар», и опасная работа без выходных, да и все остальное тоже... Донни был в своем праве, и сама мысль после всего произошедшего просить о снисхождении, казалась мне кощунственной. Но между «понять» и «принять» обнаружилась пропасть, которую мне только предстояло преодолеть.
После этого разговора я до самого вечера бродил как в тумане. Потом в «Нору» пришел Пинки, снабдил всех целой россыпью защитных индейских талисманов, как-то незаметно вытянул из меня причину моего уныния и, прищурив блеснувшие золотом глаза, заключил:
– Время все расставит по своим местам, ковбой. Порой оказывается, что перемены к лучшему, порой – что ты волновался совсем не о том. У всего в мире своя песня, следуй за той, что отзывается внутри, – и не ошибешься.
Он был прав, наш мудрый шаман. Чертовски, неумолимо прав.
Спустя несколько дней я уже был в строю. Выполнял не слишком обременительные поручения, опрашивал маленький народец, стоял за стойкой по вечерам, хватался за любую работу, лишь бы не чувствовать себя ни у дел. А еще снова начал играть. Классика, любимые посетителями народные мотивчики, джаз, свинг – я не ограничивал себя ни в чем. Но все чаще срывался на новый блюз.
Если у всего в мире своя песня, то для «Серых лисиц» подошел бы именно он.
Я был увлечен им до крайности, мог часами доводить до совершенства отдельные места – и тут же безжалостно менять их на другие, более подходящие. Блюз стал моей болезнью – и лекарством. Моим голубым океаном, маленькой вечностью, – и песком, в который я прятал голову, подобно страусу.
Стоило закрыть глаза – и я слышал его, видел улицы города и серые тени, мягко скользящие по ним. Я понял, наконец, почему Сол когда-то сказал, что настоящий блюз может сыграть только тот, кто многое повидал в жизни, похоже я стал на шаг ближе к тому, чтобы постичь его суть.
Я играл – и воспоминания сами собой разворачивались перед внутренним взором.
Соблазнительная, полная жизни Берди, кокетливо возлежащая на стойке – и она же, умирающая, истекающая последними каплями жизни, нежный поцелуй Мейси – и ее слезы, Магнус в траурном наряде, лихие перестрелки – и тот единственный выстрел, навсегда сделавший меня убийцей, смешливый теплый взгляд Донни – и алый ручей, заливающий его воротник...
Блюз на глазах приобретал фактуру, глубину звучания, горечь и соль, становился острее – и вместе с тем душевнее и искреннее. Он был похож на исповедь, на мемуары, написанные кровью сердца, на разговор с тем, кому можно доверить самые сокровенные тайны. И вместе с тем я прекрасно понимал, что до идеала ему далеко, что в сердцевине его чего-то не хватает. И финал.. Та самая точка, эмоция, которая определяет послевкусие. Я не знал, как должно закончиться мое произведение. Все варианты, которые я подбирал, звучали искусственно и пошло. Они не были прожиты. «Блюз серых лисиц» еще не вызрел.
День бежал за днем. Я почти успокоился, убедил себя, что не все потеряно, что я в очередной раз сам же загоняю себя в угол. Я смотрел на Мейси, которая в эти дни взяла на себя обязанности хозяйки зала и развлекала гостей, и думал, что вот ей точно не помешало бы сменить обстановку. В конце концов мне стало казаться, что съездить куда-нибудь – и вправду неплохая идея. Не навсегда, на месяц-другой, глядишь, и тяжесть с души пропадет, и патрон передумает, и все вернется на круги своя.
«Поговорю с ней об этом после Рождества», – решил я, взвесив все за и против.
Тем более, что собрание влиятельных семейств было назначено на двадцать второе число. Одзава с О'ши с удовольствием проходились по этой благодарной теме, восхищаясь идеей всеобщего предрождественского примирения мафиозных кланов, достойной слезливой голливудской истории.
Город понемногу погружался в праздничную суету: яркие афишы, сверкающие витрины, вертепы в парках и на площадях, плакаты с румяными пузатыми Санта-Клаусами. Не сказать, чтобы я особенно любил этот праздник, но именно в тот год так хотелось поддаться чудесной сказке и поверить в чудо, что все свободное время я шлялся по улицам Чикаго, пытаясь поймать всегда ускользающее от меня ощущение счастья, надежды и уюта. Клин клином, как говорится. Мейси часто сопровождала меня в этих прогулках.
– О, вот и начался всеобщий переполох по случаю дня рождения упрямого мальчишки из Назарета! – радостно провозгласил Донни как-то под вечер, когда мы вернулись с охапкой свертков и пакетов. – Бри, крошка, пора украсить зал.
– Ты что, тоже отмечаешь Рождество? – слега обалдев, спросил я, наблюдая за тем, как наша брауни с радостным «сейчас-сейчас, Донечка, одну минуточку» несется в кладовую.
– Ну, во-первых, против Исы я ничего не имею, да и с первыми жрецами его, – тут патрон лукаво указал в сторону Магнуса, – мы не раз пели песни у костра, даже в Холмы их водили. Эти ребята знали толк в развлечениях и умели говорить с нами. Замечательное было времечко. Это потом за дело взялся Патрик и все испортил. Так вот, этот чудесный парень, ваш бог, выбрал отличное время, чтобы родиться. Не хотелось бы обвинять его в том, что он спер чей-то праздник, но некоторые традиции куда старше, чем вам кажется.
Через пару часов зал был убран гирляндами из хвойных веток, остролиста и омелы, на столиках и вдоль стен зажглись десятки свечей, возведя тепло и уют в новую, невообразимую степень и почти растопив тот сгусток льда, который я теперь всегда ощущал под грудиной.
– Другое дело! – одобрил Донни, благодушно жмурясь.
В последние дни он снова стал собой – энергичным, наглым, острым на язык. Приближение зимнего солнцестояния было тому причиной или то, что я перестал мотать ему нервы, – я предпочитал об этом не думать, просто радовался этому факту.
За день до знаменательной встречи в «Норе» объявился Дэриан.
Дело было в первой половине дня. Я сидел в своей комнате, услышал его голос и высунулся наружу.
– Доброе утро, мистер Ди, Донни сейчас нет.
– Знаю. Я искал тебя, – заявил он.
И пока я хлопал глазами, достал из внутреннего кармана веточку бузины с мелкими черными ягодами и с видом посла, вынужденного отдать дикарю величайшую ценность, вручил мне.
– Госпожа Видящая желает говорить с тобой сегодня в полночь, – пояснил он свои дейстия.
– Э.. О чем? – брякнул я, пытаясь понять, чем сумел привлечь внимание этой суровой дамы.
– Понятия не имею. – Как Дэриан не пытался это скрыть, досада проступила в его холодном голосе. – Темнейшая передо мной не отчитывается, знаешь ли. Тебе тоже лучше бы помалкивать о вашей встрече, Грейстон. Никто не должен о ней знать, ясно?
Да что уж непонятного.
Весь день я терзался тяжелыми предчувствиями. К вечеру тревожность поутихла, уступив место томительному ожиданию. Гостей сегодня прибыло столько, что Мейси с Магнусом еле сумели их разместить. А вот патрон так и не появился. Впрочем, он заранее предупредил, что в первую ночь Йоля ему будет не до нас. Отчасти я даже обрадовался этому факту: не пришлось снова врать и что-то скрывать.
За четверть часа до полуночи я поднялся к себе, посомневавшись немного, переоделся в смокинг, взял в руки ветвь бузины и очутился... в лесу.
«Никакого разнообразия», – буркнул я себе под нос.
Я немного кривил душой. Этот лес отличался от резиденции Мирддина, и от прозрачных окраинных перелесков. Высокие силуэты деревьев казались вылитыми из смолы на фоне чернильного неба, протягивали к нему руки-ветви, вознося молитву луне. В ответ на воззвание небо щедро бросало вниз охапки горнего пуха: мягкие хлопья не спеша, покачиваясь, словно маленькие легчайшие маятники, опускались на землю, укрытую тонким белоснежным одеялом. Где-то вдали слышалась музыка и звонкий, переливчатый смех.
Некоторое время я стоял, невольно поддаваясь сказочному и немного мрачному очарованию, понемногу забывая о цели своей прогулки. Потом ночь прорезал птичий крик, от которого кровь в жилах едва не превратилась в замерзшую воду, прозвучавший приветом с той стороны, и на дерево неподалеку опустились огромные вороны. Перья их в лунных лучах поблескивали черненой сталью.
Не успел я рассмотреть их хорошенько, как сзади раздался легчайший, на пределе слышимости, шорох.
Я крутанулся на каблуках – и оказался напротив Морриган – сидхе, чье имя помнят и в наши дни.
Черно-синие волосы с вплетенными в них вороньими перьями, того же цвета плащ на плечах, развевающийся даже без ветра. В ее фигуре ощущалась мощь и сила, хотя ростом она не намного превосходила меня. Темное бронзовое лицо – не юное, но и не старое, плотно сжатые тонкие губы, и черный искусный орнамент на щеках и лбу, напоминающий причудливую боевую раскраску. Глаза Видящей были закрыты.
– Ну-ка, ну-ка, – я не успел даже поздороваться, а ее пальцы захватили мой подбородок и покрутили из стороны в сторону. – Да, так и есть.
Веки Морриган резко распахнулись – и меня затопило густой антрацитовой чернотой.
– Ты умрешь, – сообщила она.
Сердце ухнуло вниз, в Бездну, но я старался не подавать виду.
– Ну, когда-нибудь непременно, – заметил я, пытаясь отстраниться.
Вороны сердито, предупреждающе каркнули. Их голоса резали слух тонко отточенными стилетами.
Темнейшая разжала пальцы и рассмеялась так же резко, недобро, обнажая острые мелкие зубы.
– Это произойдет очень скоро, мальчик.
Вопреки всему я начал закипать.
«Превосходно. И стоило звать меня, чтобы сообщить это. И что по меркам фейри означает «очень скоро»? День, месяц, год, в этом веке?..»
Страшные глаза закрылись – и мне стало легче.
– Когда встретишь Альберона, передай ему это. Здесь он найдет ответ на свой вопрос, – в ладони Морриган появился шар из темного льда – словно в прозрачном ледяном хрустале застыл клубами дым.
– Альберона? – переспросил я.
Но на том месте, где только что стояла Видящая, уже никого не было. Даже следов на снегу не осталось. Только черное воронье перо лежало на нем. Сзади послышалось хлопанье крыльев.
– Помни про яблони в садах Мирддина! – скрежещущий крик, больше похожий на карканье, прозвучал над головой – и наступила тишина.
Я стоял один посреди леса, держа в руке шар изо льда, который должен был вручить неизвестно кому. И лучше бы поторопиться, а то ведь умру ненароком.
– Замечательно. Просто чудесно. Нашли, тоже мне, посыльного. Кто, черт возьми, такой Альберон?
Несколько слипшихся снежинок маленьким пушистым комком упали мне на нос – и я вспомнил.
Альберон, Белый Король – сильнейший из сидхе, Повелитель Неблагого двора, Его Величество Смерть. Его второй облик – пожилая леди – носит имя Госпожа Зима. Его третий облик – снежный волк, которого не спутать ни с одним другим.
Его цвет – белый. Его кожа – мрамор, его волосы – свежий искристый снег, а глаза – зеленее молодой листвы.
Его прикосновение превращают живое существо в скульптуру из льда, поэтому Белый Король всегда носит перчатки. Его поцелуй сладок и дарует легкую смерть.
« Да твою ж мать...»
Я со стоном оперся рукой на ствол ближайшего дерева. Замер, прислушиваясь, и пошел в ту сторону, откуда доносилась мелодия, голоса и виднелись сквозь просветы в ветвях яркие огни.
Я шел – и понемногу узнавал эту местность, по крайней мере беседки, увитые диким виноградом. Сейчас они больше напоминали маленькие ледяные дворцы – багровые листья были украшены яркой алмазной изморозью и скованы льдом. Если пройти дальше и еще немного – между ними можно будет разглядеть особняк Дэриана. Только на этот раз музыка звучала не оттуда.
На поляне ярко горели костры. Столы ломились от яств, приятно щекотали обоняние ароматы жареного мяса, пряного вина и меда. Рядом на флейтах, скрипках, арфах играли музыканты – в этот раз все до единого фейри, и множество пар скользили по поляне в старинном, церемонном и завораживающем танце.
Напрасно я боялся, что найти Его Величество будет трудно. Его сверкающая белизной, словно светящаяся изнутри, фигура была видна издалека. К моему глубочайшему сожалению, он тоже предпочитал танцы спокойному сидению на троне, или что там положено делать королям во время торжественных мероприятий... Следовало бы подождать, пока Альберон решит прервать развлечение, но время, кажется, пождимало – несносный оковалок льда начал так чувствительно жечь руку, словно был изготовлен из огня. Поэтому я потихоньку, стараясь не мешать танцующим, начал пробираться к своей цели, успевая приветствовать случайных знакомых и примечать тех, о ком столько слышал.
Вот тот статный мужчина в черном с багряными волосами – не Жнец ли это? А та прекрасная дева в одеждах всех оттенков алого и розового – не Владычица ли Зари? Старые сказки оживали, и заставляли вновь трепетать мое глупое сердце.
Я слышал, что Белый Король превосходит любого из своих подданных красотой лица. Что ж, пожалуй, слухи оказались правдивы. Совершенство точеных черт не вызывало сомнений и несколько пугало своей строгостью. Стараясь не пялиться совсем уж откровенно, я разглядывал и сверкающий обруч, венчающий его чело, и белый плащ, и богатый наряд – тоже белый с небольшими вкраплениями зеленого – дань уважения Королеве Зеленого Двора – и белоснежные перчатки.
А потом я перевел взгляд на даму, которую он вел в танце – и забыл напрочь и про Короля, и про Морриган, и про ужасно неудобную депешу, вообще про все. Спроси меня кто, я бы и имя свое вспомнил с трудом.
Высокая, немногим ниже Альберона, очень тонкая – но в тонкости этой не было ни угловатости, ни хрупкости – гибкость лианы и живой нерв струны. Длинные черные волосы окутаны тончайшей искристой вуалью, торжественные и вместе с тем сдержанные одежды обнимают узкий стан – темно-лиловый и серебро, в каждом движении – приобретенная почтительность и природная дерзость.
Я не видел лица этой дамы – она находилась ко мне вполоборота – но тени от длинных ресниц на скуле и точеной линии подбородка хватило, чтобы я потерял голову.
Сто раз потом я пытался объяснить себе, что это было – и сто раз терпел поражение. Облаченные в слова эти мысли выглядят так глупо и наивно. И все же я попробую снова.
Казалось, что все это время, сам того не осознавая, я искал среди множества прекрасных и очень качественных копий оригинал, и вот наконец встретил его. Он объяснил мне все. Я в одночасье понял тех парней из легенд, которые бросали прежнюю жизнь и уходили в Холмы за прекрасными девами. Не то чтобы я был к этому готов, но верил отныне, что так действительно может быть.
Я бы затруднился ответить на вопрос: «Насколько красива была эта дама?». Само понятие красоты лишилось смысла, отныне у меня было иное мерило всего: манящее, таинственное, несомненно опасное. Ему хотелось служить, хотелось поклоняться. Ей-богу, в этом было что-то от религиозного экстаза.
Может быть я прочитал в детстве слишком много рыцарских романов, а может я просто дурак. Последнее случается со мной несколько чаще, чем мне бы того хотелось.
Не знаю, долго ли я стоял столбом, но закончилось все так, как и должно было закончиться, принимая во внимание, что вокруг сновали беспокойные сидхе. Случайно или нет (с ними никогда не знаешь наверняка) меня толкнули под руку, и дар Видящей, описав шикарную дугу, полетел на землю. Я тут же очнулся, дернулся, пришел в ужас, что проклятый шар сейчас разобьется и попытался его поймать. Это мне почти удалось, но попутно я налетел на танцующую пару, а те, в свою очередь, на кого-то еще. Началась неразбериха, шар же, сменив траекторию, коснулся земли и, никого не спросясь, покатился вперед, в направлении своего адресата. Я бросился за ним и на этот раз схватил беглеца, но смысла в этом оказалось немного – мне заломили руки, резким ударом под колени заставили рухнуть на землю и приставили сзади к шее ледяное лезвие. Голову в этом положении я не мог бы поднять при всем желании.
– Что происходит?
Царственный голос прозвучал совсем близко. Перед глазами возникли белые сапоги с сверкающим орнаментом из инея и заколыхались полы плаща.
– Моя вина, мой Король. Неизвестный позволил себе стать помехой торжества Долгой ночи.
Я уже приготовился к худшему, когда чья-то рука легла мне на плечо. Я скосил глаза в сторону, чтобы увидеть рядом струящуюся бархатистую ткань цвета темного аметиста, когда голос, мерцающий и холодный, как свет далекой звезды, произнес:
– Все в порядке, Нейт. Опусти меч, этот юноша со мной.
– Как будет угодно Госпоже Долгих Ночей.
Ощущение приставленного клинка пропало, и я смог осмотреться. Неведомого Нейта я не увидел, госпожа предпочитала смотреть в сторону, словно сердилась, и поблагодарить ее за помощь не вышло. Зато я увидел лежащий рядом шар и снова вспомнил, с какой стати вообще тут оказался.
– Ваше Величество, госпожа Видящая наказала передать вам этот предмет, здесь вы найдете ответ на свой вопрос.
Я склонился как можно почтительнее и двумя руками протянул Белому Королю ледяной шар.
– Вот как?
Тот скользнул в руку в сияющей перчатке и через минуту исчез в складках плаща Владыки.
А под подбородок ткнулось что-то холодное и жесткое, заставляя поднять голову и встретиться взглядом со... Смертью. Ее глаза оказались зеленее листвы, мха, зеленее патины и самых ярких изумрудов, зеленее зеленого в его абсолюте. И так похожи на вечность...
– Как зовут тебя?
Да, я знал, что вручить свое имя сидхе означало вложить в его руку клинок, которой может быть использован против тебя. Но разве можно лукавить перед лицом смерти?
– Арчи Грейстон, Ваше Величество.
Сложенный веер, который казался мне острее клинка, был медленно опущен. Немигающий ледяной взгляд еще какое-то время изучал меня.
– Что ж, Арчи Грейстон, ты оказал мне добрую услугу.
С истинно монаршим достоинством мне была протянута рука, которую надлежало поцеловать. Мраморно-белая, идеально вылепленная мужская рука, на которой не было перчатки.
Я замер. Пальцы на моем плече сжали его так, что я чуть не вскрикнул.
«Не смей».
Я поклонился со всем почтением, на какое был способен.
– Простите, Ваше Величество, я не достоин подобной чести.
Уголки губ Альберона слегка приподнялись, обозначив полуулыбку. На меня он уже не смотрел, взгляд его был обращен к стоящей рядом со мной даме.
– Проводи этого чрезмерно скромного юношу, госпожа. И возвращайся. Наш разговор еще не окончен.