Сигарный дым, аромат стейков на гриле, специй, кофе, вина, бряцанье тарелок, звон бокалов, смех, гомон сотни голосов, столики с белоснежными скатертями, темное дерево стенных панелей и стоек, красная обивка кресел... Все это обрушилось на меня лавиной звуков и образов, и мгновение-другое я растеряно разглядывал просторный зал, битком набитый людьми – посетители в вечерних нарядах, официанты со значками «Блэкхок» на груди, повара в белых колпаках... Пока не разглядел за одним из столиков, в углу, отделенном перегородкой из деревянных реек, того, кто был мне нужен.

Он сидел лицом ко мне с сигаретой в пальцах и непринужденно болтал с приятелями, выряженными в точно такие же темно-красные пиджаки. Стоило сделать шаг-другой в их сторону, он поднял на меня глаза, и они тут же изумленно округлились.

– Арти? Что ты тут делаешь?

– Пойдем-ка поговорим, – ответил я, не сводя с него глаз и попутно отмахиваясь от чересчур расторопного распорядителя.

– Э, слушай, у нас через полчаса концерт с трансляцией, – зачастил Доэрти.

– И все же...

Тот вздохнул, отодвинул стул, попутно шепча любопытствующим что-то о «чокнутом парне, который точно от него не отстанет» и указал мне рукой на неприметную дверь с надписью «только для персонала», за которой обнаружился довольно-таки тесный коридорчик.

– Значит, это с самого начала был ты, – начал я без лишних слов. – Надо было в прошлый раз все-таки взвести курок и...

– Эй, если ты не прекратишь мне угрожать... – чертовски правдоподобно начал сердиться музыкант.

Я очень невежливо его перебил.

– Брось, Уэйн, или Эрни Тодуэй, или как там тебя называть?

Он удивленно моргнул, но уголки его губ чуточку, самую малость дернулись вверх. Мне оказалось этого достаточно.

Я схватил его за руку и дернул на себя, изо всех сил представляя леденящий холод, хрусткую землю под ногами и липкую белую хмарь вокруг. Ни на долю секунды я не сомневался, что все получится. Единственное, я не думал, что смогу выдернуть нас обоих на самую вершину холма. Смог. И даже на ногах устоял после этого, чем не повод для гордости?

– Что происходит? – залепетал Уэйн, отшатнувшись, и даже я, знающий, кто он, испытал на долю мгновения неловкость, что обидел бедолагу. Ха и еще раз ха!

– Хватит, а? – попросил с усталым раздражением. – Будь ты человеком, ты уже был бы мертв. Живым сюда путь заказан. Здорово ты повеселился, водя меня за нос?

– Ну что ж...

Привычное наивно-удивленное выражение стекло с лица Доэрти быстрее, чем капли воды после умывания, сменившись снисходительным и чрезмерно внимательным, плечи расправились, жесты стали более плавными. Он не утратил привлекательности, только теперь она казалась зловещей. Как и Тьма, плащом укутавшая его плечи, словно чернилами испачкавшая пальцы, от которых вверх по рукам поднимался переплетенный жгутами мрак. Резкая улыбка, сломавшая линию губ, сделала его черты хищными, неприятными и опасными.

– Еще как, Арчи. Ты так забавно сомневаешься, мечешься, одно удовольствие за тобой наблюдать. Ты – ходячий сюрприз, мой дорогой. После того, как ты надул меня со свирелью, я долго искал, как бы снова к тебе подобраться, а ты пришел ко мне сам... Да еще с порога вручил мне свое имя. Как тут было устоять? Но об этом позже, у нас будет еще много времени, чтобы поговорить друг с другом по душам, – он довольно хихикнул, словно сказал что-то смешное, и нетерпеливо пошевелил пальцами: – Ты же принес его, последний элемент? Учти, тебе не удастся провернуть тот же фокус, что раньше.

И он издевательски погрозил мне пальцем.

«Принести и отдать»... Да уж, он умел учиться на своих ошибках, надо отдать ему должное.

Я вынул из кармана платок, развернул его и протянул раскрытую ладонь с недостающей деталью дьявольской флейты.

Уэйн – я все еще называл его про себя привычным именем, – огладил воздух над ней пальцами, перед тем как взять ее и поднести к глазам.

– О, да... Да! Это она – магия фейри, без всякого сомнения. Вот видишь, все оказалось не так уж сложно, – потешался он, улыбаясь весело и зло.

Он отвернул край плаща и достал из его непроглядных недр многоствольную флейту, небольшую, шириной примерно с ладонь. Сначала мне показалось, что инструмент изготовлен из черненого серебра – по светлым поблескивающим стволам разбегались темные затейливые узоры. Но потом они зашевелились, извиваясь, будто черви в клубке. Навершие каждой флейты имело странную, но уже знакомую форму – гортани живого создания. Уэйн вынул еще одну трубку, насадил на нее «последний элемент» – черные змеи лентами обвили его, сжали до нужного размера и накрепко приснастили к стволу флейты верхнюю часть.

– Кстати, где мой помощник? – спросил Уэйн, не отвлекаясь от своего занятия. – Я отправил его за тобой, неужто разминулись?

– Кулин проводил меня до ресторана, – ответил я, следя за каждым действием музыканта. – Потом ему пришлось кое-что мне отдать. Это кое-что – у тебя в руках.

Я решил, что знать подробности этой истории моему собеседнику ни к чему.

Уэйн прервался, еще раз внимательнее изучил навершие флейты и нахмурился.

– Донни нужен мне живым, – пояснил я ему так невозмутимо, как только мог. – Охотник готов мириться с моим присутствием только на этом условии, – и развел руками.

Взгляд Доэрти стал крайне заинтересованным:

– А ты, оказывается, куда расчетливее, чем я думал.

Мне тоже было чему удивляться: расстроенным мой визави не выглядел.

– Тебе не жаль Кулина? – спросил я.

– Немного, – кивнул он, подумав. – Я собирался сделать из него козла отпущения, но... – тут глаза его вспыхнули, и он неожиданно рассмеялся, заразительно, закидывая назад голову: – Но так вышло даже лучше! Ох, Арчи, жестокая ты сволочь, дорого бы я отдал, чтобы посмотреть на лицо Господина каких-то там Кошмаров, когда он поймет, что его бесценный ученик собственноручно прикончил фейри, чтобы помочь... как вы там меня называете – горлодеру? И это после всего, что он для тебя сделал... Лучше бы ты его убил, ей-богу.

Сколько раз я сам говорил себе нечто подобное. Но в устах Уэйна правда звучала беспощадно и хлестко. Я в очередной раз стиснул зубы – и ощутил во рту солоновато-ржавый вкус крови.

Музыкант прямо-таки наслаждался моей реакцией: игра в кошки-мышки продолжалась.

– С другой стороны, с Охотником и впрямь лучше не шутить. Ничего, скоро он будет тебе не страшен.

Это было сказано так, словно мне оказана великая милость. «Ну-ну». – Ты появился вовремя, Арчи: уже сегодня успею передать всем жителям Чикаго горячий привет в радиоэфире. Запомни этот день!

Маленькая обжигающая молния прошила позвоночник вдоль и взорвалась фонтаном искр в черепной коробке.

«Что по-твоему он собирается делать с флейтой? Выйти на Мичиган-авеню и дать концерт?»

Вот о чем ты говорил. Радио, ну конечно, радио!.. Отдельный концерт, пусть даже в огромном зале, услышат сотни человек, трансляцию радиопередачи любимой станции – десятки и сотни тысяч... И все они станут на шаг ближе к Тьме.

Нельзя этого допустить! Надо найти способ остановить Уэйна. Но как? Как, черт возьми, это сделать? Я вдруг понял, что имею весьма смутное представление о том, как вообще убивают таких созданий. На этом месте в моем в плане зияла огромная дыра.

«Думай, Грейстон, думай.. А пока думаешь, – изворачивайся, лги, пользуйся тем, что ничто человеческое тебе не чуждо».

– Cчитаешь, что Ловчий и остальные сидхе послушно сидят у радиоприемников? – спросил я едко.

Самозванному божеству это не очень-то понравилось. Он даже работу свою отложил.

– Разумеется, нет. Ты не понимаешь одной простейшей вещи. – Он наклонился ко мне и пояснил снисходительно: – Фейри очень чувствительны к музыке. И не зря. Музыка строится на звуках, как и слова, но – не содержит Слова, уловил? Ты ведь знаешь, как происходит радиопередача? Сигнал преобразуется, усиливается... Усиливается, Арчи, и многократно. Каждый фейри сам по себе – отличный приемник, только обычно они, как бы это сказать... глушат сигналы. Но вот с этим, – он нежно погладил флейту, – им не представится такого шанса. Жаль только моих сил не хватает пока на то, чтобы поставить на колени весь их зарвавшийся народец. Но ничего, это только вопрос времени, Арчи... Исключительно вопрос времени.

– Хочешь их уничтожить? – Я перекатился с пятки на носок, засунув руки в карманы пальто.

Уэйн презрительно фыркнул.

– И лишиться кормушки? Нет уж.

– Как ты заставил Кулина выполнять твои прихоти? – спросил я тихо.

– А как ты заставил Дэра отдать тебе силу? – ответил он мне вопросом на вопрос.

– Я не заставлял его, – разозлился я. – Он сам так решил.

– Вот-вот, сам, – удовлетворенно кивнул Уэйн. – Мой подручный тоже сам вызвался, как это... «все для меня сделать», – его торжествующая улыбка так и сочилась отравой. – Мы ведь действительно похожи с тобой, и куда больше, чем тебе кажется.

Он говорил неприятные вещи. Но куда хуже было то, что я знал: он прав.

Меня снова посетило чувство, что я смотрю на свое отражение в неправильном, кривом зеркале, беспощадно выпячивающем потаенные, черные мыслишки.

– Тихо, Арчи, не сейчас, – срезал он мою попытку задать следующий вопрос. – Давай-ка послушаем, что у нас с тобой получилось.

Уэйн поднес сирингу к губам, – черные узоры на ней зашевелились, поползли выше, – сделал вдох и извлек первые, пробные ноты.

Он играл – и ветер, о котором я успел забыть, снова подал свой потусторонний голоc.

Он играл – и знакомая заунывная мелодия вдруг наполнилась новым звучанием. Флейта рыдала, хохотала, сходила ума, нашептывала в уши привычные фразы – и в то же время баюкала, ласкала, разрывала грудь тоской о несбывшемся.

Он играл – и я ненавидел его.

Он играл – и я завидовал ему.

Он играл – и я готов был следовать за ним, куда угодно.

В какой-то момент я понял, что если не предприму хоть что-то сей же момент, эта крепость будет сдана без боя.

Не давая себе даже полсекунды на раздумья, я достал руки из карманов пальто. Левой – швырнул в музыканта пригоршню серебряной соли, правой – взвел курок и выстрелил три раза, целясь в голову.

Бах!Бах! Бах!

Уэйн дико взвизгнул, на его фарфоровом лице появилась россыпь мелких кровоточащих язв, часть правой щеки снесло, так что под кожей и слоем мышц стало видно белые зубы.

«А-а-а! – орал он, дергаясь и хватаясь за шею и грудь пониже ключицы. – Так нечестно, ты... убил.. меня... не.. чест.. но...»

Я подошел ближе, он уже только хрипел, силясь что-то мне сказать.

Преодолевая отвращение, я наклонился к нему. Зря. Молниеносный бросок – и черные тонкие пальцы железной хваткой сжали мое горло. Спохватиться не успел, как оказался прижат лопатками к стылой земле.

– Что, поверил? Как же ты наивен, – смеялся он, по-лягушачьи растягивая губы. – Так меня не убить. Видишь?

Я хватал ртом воздух и в ужасе смотрел, как по пробитому пулей горлу расходятся черно-багровые трещины, как противоестественно, по-совиному запрокидывается на бок голова, так что лоб и леденящая кровь ухмылка меняются местами. Секунда, другая – и все вернулось на свои места, дыра в щеке перестала кровоточить, красные язвы на белой коже затягивались на глазах.

– Кто ты такой? – просипел я, пытаясь ослабить его хватку.

– Слышал о дуллаханах?

Что-то щелкнуло совсем рядом, но мне было немного не до этого: мерзкое чувство чего-то инородного, словно железным крюком стягивающее все до единой жилы скрутило меня – этот гад пытался завладеть моим телом, как в прошлый наш поединок. Тогда, помнится, ему это удалось. Сейчас же... То ли сказалась возросшая сила, то ли я действительно поднаторел благодаря Берди в защите от чар, то ли помогли уроки Донни, но я смог сосредоточиться, несмотря на нехватку воздуха, стянуть всю силу и злость в единый тугой – до звона в висках – невидимый мяч, – и со всей дури, наотмашь швырнуть его в Уэйна.

– Да, слышал!

Крюк внутри тут же исчез, Доэрти дернулся, поморщился от боли и хмыкнул – уважительно и раздраженно одновременно. Пальцы, сжимающие мое горло, слегка разжались, позволяя глотнуть воздуха.

Мозг лихорадочно работал. Дуллаханы – крайне опасные, зловещие создания Тьмы. Информация по ним очень скупа. Чаще всего их представляли как всадников на черном коне, с собственной головой под мышкой, с хлыстом из чьего-то хребта в руке. На того, кто сидел передо мной, они, в моем представлении, походили мало.

– Но ты вряд ли в курсе, откуда они берутся, правда? – продолжил Уэйн как ни в чем ни бывало, скалясь, как бродячий пес в предчувствии поживы. – Сидхе не любят делиться своими тайнами. Я подскажу: дуллаханы – это сидхе, пожирающие силу себе подобных, правда мило?

Если он надеялся, что я от изумления лишусь сознания, то надежды его не оправдались, куда больше меня занимало то, что он все так же держал меня за горло и одновременно снова пытался залезть в мое сознание. Все силы сейчас уходили на то, чтобы этого не допустить.

– И вишенка на торте, Арчи: я делаю то же самое, сохраняя при этом человеческий облик. Весь фокус в том, что сидхе должны отдавать тебе силу добровольно, понимаешь?

Я обливался потом, пытаясь одновременно разжать его руку и отразить новую попытку ментального взлома. Раздумывать над сказанным было некогда.

Уэйн печально вздохнул, хотя глаза его замерцали радостным предвкушением.

– Ты расстраиваешь меня своим упрямством. Значит, придется наказать тебя иначе. Не могу же я оставить без внимания твою попытку меня убить.

И он наставил на меня дуло моего же револьвера.

– Хм.. руку? Пальцы? – рассуждал он в раздумьях, едва не облизываясь, упиваясь своей властью. – Увы, ведь я хочу, чтобы Крысолов играл для меня. Что ж, тогда так...

Дуло резко дернулось вниз, к бедру, грянул выстрел – и я перестал соображать от боли.

Хотелось бы мне сказать, что я перенес этот момент стоически, но боюсь, что орал как подранок.

Я рванулся, как безумный, и смог, наконец, скинуть с шеи пальцы Доэрти. Боль привела меня в бешенство, красная пелена упала на глаза, что-то темное рвануло изнутри наружу, ухмыляющееся лицо напротив превратилось в единственную цель и смысл. Впервые в жизни я так искренне и страстно мечтал о чьей-то смерти.

Когда я недавно стрелял в Уэйна и еще раньше, когда убил того парня в отеле, или когда обещал себе, что убью ту мразь, которая расправлялась с ни в чем неповинными людьми, я не испытывал подобного. Тогда мной двигали другие желания – остановить, предупредить, не дать причинить вред. Сейчас же все было иначе: убить его, уничтожить, размазать, обратить в прах и развеять по ветру, – вот что занимало меня. Если бы передо мной явился дьявол с предложением продать ему душу в обмен на жизнь моего врага, я бы даже мгновения не раздумывал. Но в данный момент он, кажется, был несколько занят – пялился на меня зелеными глазами недавнего знакомого.

Я снова закричал, на сей раз от гнева, по жилам прокатился холод – или огонь, их ожоги порой неотличимы друг от друга.

«Вот такая она, кровь темных, Грейстон», – донесся из прошлого голос Одзавы.

Алый полог перед глазами пошел рябью. Реальность взорвалась, рассыпалась на атомы, чтобы тут же собраться заново. Только на сей раз под пальцами ясно ощущался холодок костяных клавиш, а от них веером вдаль, в бесконечность, тянулись тонкие жилы струн.

Сейчас я могу сколько угодно посмеиваться и острить на тему рояля в кустах и нелегкой жизни Крысолова-пианиста, тогда это даже не пришло мне в голову. Я не произнес ни единого слова, ни испытал ни удивления, ни восторга. Все произошло слишком быстро и так же естественно, как для ковбоя – обнаружить рукоять верного ствола в кобуре. У меня была цель, у меня появился способ – остальное меня не интересовало.

Я коснулся призрачных клавиш резким, полным горячей ярости движением – и Доэрти, еще не успевшего толком понять, что происходит, снесло c вершины холма, будто воздушным тараном.

Первый успех придал сил – и я продолжил играть, прокатывая по клавиатуре волны расходящихся последовательностей звуков. Пальцы горели, молоточки клавиш стучали не по струнам – по собственным жилам, вызывая новые приливы боли, злости – и исступленного удовлетворения.

Торжество мое не продлилось долго: ледяной ветер взвыл, в считанные секунды превращаясь в ураган, срывающий с земли дерн, играючи поднимающий в воздух огромные камни – и бросился на меня, пытаясь порвать струны, оглушить, залить уши и разум гипнотизирующей, сладкоголосой и омерзительной песней.

«Вот это да!– звучала она восхищенно, и тут же откровенно злорадствовала: – Но тебе не одолеть меня. Наша связь крепка, ты вручил мне свое имя, ты предал своих, теперь и фейри, и люди – все против тебя. Тебе больше некуда идти, Арчи... Некуда бежать. Я дам тебе силу, я дам тебе власть, я единственный, кто поймет и примет тебя, разве этого мало? Все, что тебе нужно сделать – расслабиться и немного отдохнуть. Просто отдохнуть, мой мятежный Крысолов, ты ведь так устал...»

Да, я устал... чудовищно устал. Пот градом тек со лба, слепил и щипал глаза. Но я лишь зарычал и с еще большим остервенением накинулся на клавиши, едва не разбивая их в щепки.

– Я. Не. Крысолов, кретин! Какого черта ты в меня вцепился?

Буйная, неистовая череда сменяющих друг друга нот летела из-под пальцев во все стороны. Пару раз я смог как следует зацепить Уэйна, но мне отчаянно не хватало опыта в подобных делах. Я никак не мог отделаться от мысли, что палю по воробью из пушки: большая часть силы уходила вникуда, перекручивая и без того взбудораженное пространство.

«Ты всегда вдохновлял меня, служил примером. Мы с тобой сделаны из одного теста.. Когда-нибудь ты оценишь эту шутку...»

Мелодия флейты вползала в голову ядовитой змеей, ветер едва не сбивал с ног, выбивал из глаз слезы. Раненую ногу нещадно простреливало болью, от напряжения из носа хлынула кровь, она же сочилась из-под разбитых ногтей.

Вскоре я понял, что мне не достать Уэйна: он всегда оказывался быстрее на какую-то долю мгновения. Сил почти не осталось, я уже мало что соображал и, боюсь, вряд ли, мог даже держать ритм, не говоря о том, чтобы играть чисто. В момент просветления, я решил, что, раз уж не выходит разделаться с врагом, стоит хотя бы лишить его оружия.

Я ослабил темп и громкость – это не составило труда, куда сложнее было не остановиться вовсе, – позволил мелодии опутать себя, клавиши и струны, проявиться, стать осязаемой, как паутина, как щупальца липкого тумана...

«Вот так, Арчи, правильно...»

А потом с воплем изо всех сил дернул на себя этот адский комок, с корнем выдирая из пространства струны-жилы, кроша в щепки клавиши-кости, дробя трахеи многоголосой сиринги, оказавшейся в моих руках и сжигая все это вместе лиловым пламенем, сорвавшимся с кровоточащих ладоней.

– Не-e-e-eт, идиот!!! – Разъяренный Уэйн оказался рядом со мной, легко заломил назад руку и дернул за волосы, заставив задрать подбородок. Сопротивляться я уже не мог, только смотрел на то, как старыми драными обоями слезают слои этой реальности, рвутся, расходятся по швам, закручиваются воронками, пожирая сами себя, рушатся, превращаясь в песок и тлен.

– Ты за это заплатишь! – кричал он мне зло, а я улыбался криво, понимая, что сейчас нас с ним сметет, погребет под остатками этой неживой реальности.

Такой исход меня вполне устраивал.

Но Уэйн снова оказался быстрее: за мгновение до местного Апокалипсиса рывком открыл тропу – и нас, протащив по тоннелю, словно взрывом выкинуло в большом помещении, похожем на заброшенный склад.

Ничего больше заметить я не смог: озверевший от ярости Доэрти с визгливым: «Идиот!» приложил меня головой о стену – и я отключился.

Последнее, что я успел сделать почти бессознательно, уже падая в беспамятство, – рвануть нить браслета на левом запястье.

Изредка звуки и ощущения возвращались. Вяло, мутно, неявно, словно доносились сквозь толщу воды или слой ваты – и меня снова уносило в небытие. Огромный медленный маятник качался надо мной. Кач-кач, кач-кач... Это было мучительно: хотелось покоя и небытия, чувства были дискомфортны, отдавали предчувствием далекой, словно бы чужой боли и просыпаться не было ни малейшего желания.

Кто-то ходил рядом, кажется, ругался... Иногда меня пихали в бок, тогда чертов маятник начинал двигаться быстрее. Потом в груди заворочался крюк – и меня резко, грубо встряхнуло, разом вернув на грешную землю, а еще пару ударов сердца спустя, когда я снова смог дышать, я понял, что боль – не худшее, что могло со мной случиться.

– Ты сам во всем виноват, Арчи. Теперь это единственный способ укрыться от проклятых фейри. – Голос Уэйна слышался так, словно он шептал эти слова мне на ухо.

Я с трудом повернул голову набок – и обнаружил, что музыкант недвижно лежит в нескольких шагах от меня, а его голос звучит прямо внутри, словно кто-то транслирует его речь непосредственно в мой измученный мозг.

– Не дергайся! – шикнул он раздраженно – и больше я не мог ни пошевелиться, ни моргнуть, – Видишь, не ты один полон сюрпризов. Из-за тебя придется начинать все с начала. Ну ничего... Поплачусь перед Господином Кошмаров, бухнусь ему в ноги, отдам побежденного – тихий смешок – горлодера, глядишь, все и обойдется. Зато с твоими способностями я смогу такое!..

Я заметался в отчаянии: стоило представить, что вместо меня к моим друзьям возвращается это, притворяется мной, живет моей жизнью, перебрасывается шутками с Райаном и Одзавой, обнимает Мейси, хлопает по плечу Магнуса. И Донни... черт, эта связь сохраняется, значит Уэйн в любой момент...

– Да, да, ты все правильно понимаешь. И не вздумай сопротивляться. Тебе меня не одолеть, Арчи. Спи, не мешай, все будет быстро и ... небольно.

Меня оттеснило куда-то в уголок сознания. Я словно оказался замурован внутри собственного тела, ослепшего, оглохшего, парализованного. Я мог только сходить с ума от переживаний, но был ни в состоянии ни подать голос, ни хоть как-то повлиять на события. Да и событий никаких отныне для меня не существовало.

Маятник снова закачался, понемногу утаскивая меня в сон, на дно черного глубокого омута, где не было ни времени, ни пространства. Лишь иногда слабые отголоски – эхо от эха, – доносились сюда из внешнего мира, но они не тревожили меня, смешивались с видениями и наваждениями.

Я дремал, как большая сказочная рыба на дне мирового океана, опутанный водорослями, облепленный кораллами. Я не помнил своего имени. Их было два – Арчи и еще Уэйн, какое-то из них, кажется, должно было принадлежать мне... А может, и нет..

Спокойствие и равнодушие оплетали меня сетью, я сам становился все прозрачнее, сливался с водой, с песком, с камнями... Растворялся в океане кристалликом соли, меня уносило все дальше и дальше от берега.

А потом маленьким мутным световым пятном, разгорающимся все ярче, ко мне начали приходить воспоминания. Мои или нет? Кажется, да. Смотреть их было занимательно, и я погрузился в этот поток картинок и сюжетов.

Я лежу в колыбели, надо мной красивое лицо какого-то человека. «Посмотрим, что из тебя вырастет, Уэйн, – задумчиво говорит он. – Будешь ли ты так же талантлив»...

Мне лет пять. Я стою навытяжку перед тем же человеком. Хотя человеком ли? Нет, я уже знаю, что это – фейри, и что мне никогда не стать таким, как он. Длинные волосы цвета горячего шоколада, темно-карие бархатистые глаза, бледная, чуть розоватая кожа. Мне он кажется самым красивым и важным созданием в мире. Он говорит, что люди – никчемные создания, но я немного от них отличаюсь, и если я буду стараться, из меня, возможно, и выйдет толк.

Я очень стараюсь заслужить его одобрение, но мне никак это не удается.

Красивые брови хмурятся. Он раздраженно машет рукой – маленькая флейта из клена выпадает из моих пальцев – и оказывается в его ладони.

– Плохо, Уэйн, никуда не годится, – кривится он, и я глотаю горькие слезы. – Люди будут считать тебя крепким музыкантом, но до Крысолова тебе далеко...

Мне семь, и я – страшное разочарование господина Гвидиона. Он редко приходит проведать меня, и почти не слушает, как я играю. Иногда он рассказывает истории о Крысолове, о фейри, о людях, о своей госпоже... Я внимаю им, открыв рот, и запоминаю... все запоминаю. Самого Гвидиона я люблю, но гораздо больше ненавижу. Он ошибается: я не разочарование и многое могу, только он об этом еще не знает.

– Я держу. Давай!

– Exorcizamus te, omnis immundus spiritus...

Он снова рядом. Я бросаюсь ему в ноги, рыдаю, прошу, чтобы он не уходил, чтобы оставил хоть что-то мне на память. Я со всхлипами рассказываю ему о каких-то солдатиках, луке и стрелах, медведе, набитом опилками и прочих детских радостях. Ему неприятны мои слезы, но он решает, что проще бросить щенку кость, чем возится с ним.

– Хорошо, Уэйн, я исполню твое желание. Но только одно, – он даже не смотрит на меня, думая о своем. Я почти уже не считаюсь.

– Обещаете? – спрашиваю, вздыхая прерывисто и заглядывая ему в глаза.

– Обещаю, обещаю, – в голосе его потрескивает искрами раздражение.

Я поднимаюсь на ноги и смеюсь: все, можно уже не притворяться.

– Отдайте мне свою силу. Всю, до капли, – требую я – и ужас в его глазах проливается бальзамом на мою душу.

Мне девятнадцать. Я в постели с женщиной. Она молода, хороша собой, и – что куда важнее, – она фейри. Слабенькая, из бродяг, актриса и танцовщица. Тем лучше: никто не будет ее искать.

Она лежит рядом, сомлевшая после продолжительных ласк. О, я не терял времени даром, и многому научился за это время. Она в восторге от меня: я красив, умел, музыкален, а еще немного робок, премило смущаюсь и – ах да! – так влюблен в нее.

И когда я, слегка краснея от неловкости, прошу ее кое-что для меня сделать, смотря на красотку с поволокой и обожанием, она, конечно же, обещает. Дурочка...

– Фот дьяфол! Слияние чересчур глубоко!

– Еще раз! Держу, давай...

Потом я понимаю, что получать силу сразу не так интересно, ведь можно заставить фейри выполнять все мои желания, делать самую грязную работу. Правда, придется как следует с ними повозиться.

А работы хватает: я ищу способ заполучить силу Крысолова. Он стал моим мороком, целью, проклятьем... Я превзойду его, Гвидион, слышишь?

– Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii, omnis legio, omnis congregatio et secta diabolica...

– Я нашел его... нашел! Здесь, в Чикаго, кто бы мог подумать! Он сам пришел ко мне в руки. Значит, Гвидион говорил правду: я действительно связан с ним... Арчи Грейстон, моя родственная душа, осколок того же разбитого зеркала, что и я.

И стоило найти его, как я отыскал и способ достичь своей цели...

– Нефосмошно, Донни... Полное слияние.

Кулин был пятым. Я потратил на него несколько лет, но результат того стоил. И сполна окупился, когда мне пришлось...

– Тогда, джентльмены, у меня нет другого выхода...

– Тихо, Орри! Я думаю. Магни, будь готов повторить по моему сигналу..

В мои воспоминания вторгается что-то, смазывает их. Краски сбегают, словно картину облили растворителем, звуки меркнут... Я погружаюсь глубже и глубже в сон. Лилово-сизая дымка заполняет пространство, мне мерещится сладко-горький аромат коры и цветов терновника.

Я снова оказываюсь в комнате для посещений детского приюта. Слышатся шаги. Я оборачиваюсь.

Господин Гвидион стоит напротив меня, и взгляд его полон острого, неприкрытого разочарования.

– Как ты жалок, – говорит он. – Ты и был-то бледной копией, а сейчас лишился даже тела. Ты – никто, тебя не было никогда. Ты – лишь воспоминание о воспоминании. Ты – дрянь и моя самая большая ошибка. Я зря тратил на тебя силы и время.

Что-то обрывается внутри меня, тихо и почти не слышно, будто лопается нить и расходится по шву ткань. Часть меня смеется зло, кричит, срывая голос, сыпет проклятьями и пытается что-то ему доказать, другая часть взирает на это равнодушно, со стороны.

Потом что-то происходит, и лицо стоящего передо мной меняется – зеркальная гладь волос темнеет до черноты и расходится по плечам волнами, лицо бледнеет, глаза затапливает холодной сияющей сталью, голос приобретает знакомую жемчужную хрипотцу. Но слова остаются слишком похожими

– Ты – никто, ты – лишь воспоминание, ты – моя ошибка. Я столько вложил в тебя, Арчи, стольким пожертвовал... А ты.. Жалкий предатель, тень от тени...

Становится больно, так, что хочется кричать, но не выходит.. Это ведь сон. Болезненный темный кошмар. Вот как, оказывается, это бывает.

«Пусть так, – хочется мне сказать... – Даже если так... Зато ты жив, а значит, все не зря»..

Ртутное сияние глаз вдруг сменяется матовой стынью гранита, горло перечеркивается красной небрежным всполохом – и кровь водопадом льется на серый шелк.

Я все же кричу.

С оглушительным треском рвется надвое реальность сна, оставляя каждому его личный кошмар. Боль и забытое ощущение телесности набрасывается на меня диким зверем.

– Сейчас!

– Exorcizamus te, omnis immundus spiritus...

Меня подбрасывает вверх, в груди снова ворочается, жжется раскаленным огнем проклятая кочерга.

– ...omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii...

Тело трясет, выкручивает судорогами, сводит челюсти, и вместо крика изо рта вырывается мычание.

– … omnis legio, omnis congregatio et secta diabolica...

В груди собирается мерзкий инородный комок, подкатывает к горлу. И когда какая-то сила немилосердно тащит его наружу, я понимаю, какого бывает рыбе, проглотившей крючок.

– Держись, Арчи.. Еще немного.

Я держусь... Держусь изо всех сил, вцепившись в чью-то руку.

Ритмичный речитатив экзорцизма взмывает вверх, к потолку, к небу...

Свой вопль я почти не слышу.

Но когда ту дрянь, что заползла в мое сознание, рывком выдирают из бренной оболочки, я открываю слезящиеся, еще мало что различающие глаза, и вижу над собой сосредоточенное, обеспокоенное лицо Донни, серое, как папиросная бумага, и почему-то перевернутое. Требуется какое-то время чтобы понять, что моя голова покоится на коленях фейри, а его ладони слегка сдавливают мои виски.

– Есть! Орион!

– Вижу... Взять его, парни. Ату!

Чувство облегчения накатило так внезапно, размазало по полу не хуже катка. Я понимал, что вот-вот отключусь, а сказать и объяснить нужно так много... Я пытался, но мысли уже уплывали, да и язык подвел...

– П-получилось, д-да? – вот и вся речь, на которую я оказался способен.

– Да, золотце, получилось, – устало до бесцветности ответил Донни, – владыка безумия едва не свихнулся. Тебе есть, чем гордиться.

Я улыбнулся виновато – и отчалил в спасительное небытие.

Где-то там перед моим взором предстало дивное зрелище: Дэриан в кошачьем облике зачитывал из толстой энциклопедии статью о дуллаханах:

– «... этих созданий Тьмы не остановят ни запертые двери, ни серебро. Только золото способно прогнать их». – Он критически оглядел меня с ног до головы. – Золото, значит. Хм... Может, ты и не столь безнадежен, Грейстон.

Хотелось бы в это верить.