27

Такого ещё не бывало.

Обывателю в массе своей почему-то неинтересны события, происходящие в тиши высоких кабинетов за закрытыми дверями, или где-то на окраинах. И, хотя в это же самое время некий датчанин по имени Витус, по прозванию Беринг уже направлялся в Охотск, дабы по повелению императора и решению Военной коллегии исследовать побережье от Камчатки до Аляски на предмет наличия пролива, до этого было дело считанным людям. Тем самым, кто отправил его в такую даль. Затевалось по-настоящему великое дело, как в военном, так и в чисто научном отношении, но средний обыватель, даже если бы узнал об этом, принялся бы бурчать, что теперь непременно стоит ожидать введения новых налогов. «Нет, штоб смирно дома сидеть, шастают по дальним краям… кому они надобны, те дальние края…» Так уж он устроен, этот средний обыватель, хоть в России, хоть в Англии, хоть в Сенегале. Зато он не устоит ни перед ярким блеском мишуры, ни перед громким треском новостных петард. И в этом тот самый средний обыватель тоже везде одинаков.

Два манифеста государева в один день, да ещё такого свойства, что шокировали даже эту непритязательную публику, прозвучали, как два батарейных залпа. Впрочем, Пётр Алексеевич любил шум и треск, а с некоторых пор использовал шумовую завесу для прикрытия куда более важных дел. И, пока Петербург ошарашено судачил о сих манифестах, в городе и окрестностях произошло ещё много чего, оставшегося в тени. Пожалуй, относительно заметным событием стала большая чистка штата городского петербургского магистрата, Коммерц-коллегии и Иностранных дел коллегии. Досталось даже Санкт-Петербургскому полку, откуда со свистом вылетели два офицера, но, опять-таки, кому сие интересно, если гремит такая новость! Царь разводится с царицей и женится на какой-то принцессе! Не новость — новостища! Что там какие-то «чернильницы» из какой-то коллегии? Тьфу.

Самое смешное заключалось в том, что на эту удочку попались даже искушённые европейские посланники. Сперва они отправили по своим столицам лучших курьеров со спешным донесением — новость-то какова! — а некоторое время спустя как к ним самим, так к их верным людям начали являться посольские конфиденты. Очень грустные из-за увольнения и потери доступа к конфиденциальной информации. Ещё более грустными сделались сами послы, когда внезапно обнаружили, что явились-то мелкие пескари, а вот рыба покрупнее — наиболее ценные конфиденты и агенты влияния — как в воду канули. Не исключено, что и в прямом смысле, ведь дипломаты всех стран прекрасно знали правила игры. И это ещё полбеды. Хуже, если сидят они сейчас на цепи где-нибудь в Шлиссельбурге или Петропавловской крепости, и дают показания этому ужасному Ушакову. Вслед за первыми курьерами часам к трём пополудни в путь отправились вторые, везущие уже зашифрованные должным образом письма. Но послы могли не стараться, используя шифры. Тот, кто затеял эту операцию, разом похоронившую несколько годами выстраиваемых агентурных сетей, безо всякого шифра знал, что в тех посланиях писано.

Правда, в тот момент, когда курьеры один за другим отбывали из столицы, ему было не до триумфа.

Списки посольских конфидентов с пометками об их значительности были составлены господином Кузнецовым ещё три месяца назад, по указанию, полученному в те дни, когда учреждался Верховный Тайный совет. Времена тогда были простые, шпионы особо и не скрывали, на кого работают и сколько за то получают, так что составление сих списков много времени не отняло. Теперь, когда сам господин Кузнецов отъехал в Казань по особо спешному делу, его списки сделались основой для новых посольских неприятностей. Но, когда господа посланники подсчитывали в уме, во сколько им обойдётся подкуп новых конфидентов, тот, кто учинил сегодняшнее безобразие, тоже производил некие подсчёты. Будучи при том крайне недовольным. А как быть довольным, когда любимая женщина с сожалением говорит: «Продажные? Ты же им годами жалованье не платишь, родной мой, вот они и продаются. Копейку ты на них сберёг, это верно, зато рубль на том бережении потерял. Это даже я, глупая баба, понимаю…» И что тут скажешь? Пётр Алексеевич ничего и не говорил, только мрачно отмалчивался. Понимал, что можно издать хоть десяток указов о своевременной выплате чиновного жалованья. Да толку от них, если ни один выполняться не будет, пока на местах сидят всё те же продажные рожи. Альвийка права и в ином: на место разогнанных тут же явятся новые взяткобратели и конфиденты, ибо государственная система, им же выстроенная, сама их порождает. Сегодня он нанёс болезненный, но не смертельный удар оной системе, словно предупредил о намерениях внести радикальные изменения. Несомненно, что она ответит, восстав на своего создателя: нет ничего страшнее чиновника, решившего, что его поставили на кормление, и осознавшего, что кормлению сему может внезапно прийти конец.

Ещё одной причиной для головной боли стало известие, что герцог и герцогиня Голштинские, несмотря на недвусмысленный приказ не покидать Петербург, покуда идёт следствие, снова пакуют сундуки. «А разве мы под подозрением, батюшка?» — вопрошала любимая дочь, вызванная отцом для приватного разговора. «Ты — нет», — коротко и ясно ответствовал батюшка, повелев чадушкам сидеть тихо и не высовываться, не то худо будет. Анна, хорошо знавшая отца, смирилась, и Карлу своему посоветовала сделать то же самое. Зятёк вряд ли когда-нибудь простит это сидение фактически под домашним арестом, но то уже тема для иного разговора. Даже истерика императрицы, теперь уже по закону разведённой, суть несущественная мелочь. Пускай в Москву лучше собирается, а не катается по полу в рыданиях, ещё до вечера её тут не станет. Посадят в карету, и в Новодевичий, под клобук. Куда хуже было известие, что от какого-то поветрия вдруг слегли дети — обе царевны, Петруша и его дружок, альвийский княжич. Что за поветрие такое, если свалило даже крепкого на болезни альвёныша? Лекари и остроухие целительницы уже хлопотали вокруг занемогших детей, когда примчался Алексашка с известием, что взбунтовались альвы, коих поселили в казармах Ингерманландского пехотного полка, и причины бунта ему пока не ведомы.

Словом, Зимний дворец сейчас был похож на помесь бедлама с лазаретом. Немудрено, что государь едва ли не с облегчением затребовал седлать ему коня, чтоб отправиться на Васильевский. Мостки-то ещё не прибрали? Ну и замечательно. «А тебе, — он ткнул пальцем в сторону Раннэиль, — карету. Со мной поедешь». Логично. Бунт бунтом, а стрелять в альвов, не зная, чем они недовольны, он опасался. Зато был уверен, что свою принцессу они послушают.

* * *

В основе любого недовольства лежит либо заведомое преступление, либо недоразумение. Раннэиль, внимательно прислушиваясь к тому, что рассказывал на ходу князь Меншиков, пришла к выводу, что здесь имеет место самый обыкновенный конфликт цивилизаций.

Всё началось с мелочи и банального недопонимания.

В ночь прибыли из Риги и были поселены в казармы остроухие, числом не менее полусотни, в добавление к тем, что там уже обретались, понемногу знакомясь с бытом русских солдат. А поутру явились офицеры, и объявили альвам о зачислении оных на действительную военную службу. Не в пехоту, в драгунские полки. Всё было бы ничего, но когда обрадованные альвы поинтересовались, как скоро смогут принять на службу недавно родивших женщин, возникло то самое недопонимание. Офицеры сперва не поняли, о чём речь, а когда поняли, заявили, что на военную службу зачисляются только мужчины. Альвийские воительницы подняли крик, что им нанесли неслыханное оскорбление, их поддержали мужья и братья. Один из офицеров немедля послал солдата с вестью князю Меншикову, шефу полка, к коему были приписаны те казармы, а второй… Второй совершил несусветную глупость: приказал пехотинцам окружить и разоружить возмущённых альвов. Остроухие, не прибегая к оружию, принялись отстаивать свою честь врукопашную.

Началась свалка, в которой, при равной численности и совершенно несопоставимой подготовке, у солдат не было бы шансов, даже вздумай они стрелять…

Всеобщего и непоправимого побоища удалось избежать только потому, что командиры, и человек, и альв, осознав весь ужас ситуации, тут же развели противоборствующие стороны — по большей части приказами, но самых горячих пришлось и палками вразумить. Дурака офицера, успевшего-таки схлопотать по морде от какой-то бравой альвийки, тут же куда-то услали. Командиры начали переговорный процесс. Договорились, учитывая важность и деликатность вопроса, отправить посыльного к самому императору и ждать его решения. Так, во всяком случае, сообщил тот самый посыльный, перехвативший Петра при въезде на Васильевский остров.

— Дело нешуточное, мин херц, — негромко сказал Меншиков, дослушав посыльного до конца. — Эти бабы два года Августа Саксонского на глазах у всей Европы секли. Тот, бедняга, почитай без армии и без куска хлеба теперь сидит, едино твоей милостью жив. Поосторожнее надо быть.

— Так что мне, бабий полк, что ли, учреждать? — возмутился Пётр Алексеевич. — Не бывать тому, чтоб я баб под ружьё ставил!

— Тебе, конечно, решать, мин херц, однако ж и решение должно быть таково, чтоб не возникло вражды на пустом месте.

— Сам-то что присоветуешь?

Вместо ответа светлейший обернулся. Там, позади них, ехавших верхами и сопровождаемых двумя молчаливыми преображенцами, с мостков на набережную неспешно въезжала карета с императорским вензелем на дверцах. Между прочим, говорили они достаточно громко, Раннэиль даже оттуда всё прекрасно слышала. И, не утерпев, выглянула в окошко, не забранное стеклом.

Они оба, и Пётр Алексеевич, и Александр Данилович, смотрели на неё. Князь с неким намёком, а император — с долей печальной нежности.

— Дельно помыслил, Алексашка, — сказал государь, угадав невысказанное своим старым другом. — Поехали, разберёмся с этой напастью.

Раннэиль, тихо вздохнув, откинулась на мягкую спинку сидения. Она уже догадалась, что за мысль посетила державную голову.

Хорошо, если это сработает.

* * *

Два ровнёхоньких строя на плацу, один против другого. Синий — ингерманландцы, пехота — и впрозелень серый — альвы. И те, и другие вытянулись в струнку, как и полагалось по их уставам при явлении государя.

Ни звука, если не считать пофыркивание лошадей.

В очередной раз княжна убедилась, что сходные задачи решаются сходными способами, кто бы их ни решал. Основой любой армии, если это действительно армия, а не большая разбойничья шайка, всегда и везде является дисциплина. С этим, насколько Раннэиль знала, в русской армии был относительный порядок. У альвов — тоже. Прочие различия, вроде покроя одежды, отношения к праву женщин умирать за отечество или тактической подготовки, были всего лишь деталями. Из-за них можно было спорить или даже подраться, но сути они не меняли.

Оттого и выглядели оба строя одинаково. Ну, почти.

На взгляд княжны, молчание несколько затянулось, но, поскольку её мнения никто пока не спрашивал, уместнее будет промолчать. В данном случае, тихонечко сидеть в карете, покуда не пригласят выйти, и разглядывать строй альвов в поисках знакомых лиц.

Впрочем, этого ей сделать не дали. Пётр Алексеевич имел собственные представления о том, как следует разговаривать с альвами. Так ни слова не сказав, он спешился и, распахнув дверцу кареты, властным жестом подал княжне руку. Та удивилась, но правила игры приняла.

Подскочившего, было, к нему офицера-пехотинца государь прервал на первых же словах.

— Погоди ты со своим докладом, — отмахнулся он, и, обведя строй альвов недобрым взглядом, поинтересовался у княжны: — Все ли они говорят по-немецки?

— Хорошо говорят немногие, мой государь, но понимают все, — тоном безупречной аристократки ответила Раннэиль, учтиво потупив взгляд.

— Добро. Стало быть, поговорим без толмачей… Офицер! — он ткнул пальцем в сторону альва-командира, стоявшего впереди строя. — Хотел меня видеть? Вот он я. Говори, чем вы недовольны.

Раннэиль не без доли злорадства отметила, как с, казалось бы, невозмутимых лиц альвийских воинов исчезает налёт самодовольства и заносчивости. Она по себе знала, как действует на окружающих странная душевная сила, исходившая от Петра Алексеевича. Эта сила, подобно горной лавине, сметала на пути всё. Даже непробиваемую альвийскую спесь. Лицо командира новоприбывших, прочерченное следами хорошо залеченных шрамов, отражало этот самый процесс в полной мере, хотя умудрённый опытом альв, выглядевший лет на сорок с небольшим, старался держать себя в руках.

— Мой государь, — командир поклонился, как то следовало по альвийскому воинскому обычаю. — Отчего такое недоверие и пренебрежение к нашим сёстрам? Они — воины не хуже нас. Позволь им служить новой родине так, как они умеют.

— Как умеют, говоришь? — переспросил Пётр Алексеевич. — Ведомо ли тебе, офицер, сколько всего альвов осталось?

— Нет, мой государь, — честно сказал альв.

— Менее трёх тысяч, — последовал ответ. — А людей только в России живёт не менее пятнадцати миллионов.[1] Не воевать вашим бабам надобно, а рожать. Понятно ли говорю?

— Но, мой государь, среди нас осталось мало мужчин, — с запинкой проговорил опешивший альв. — Мы прибыли одними из первых. Но там, в Риге, остались почти одни женщины и дети, семьи погибших воинов. Скоро они будут здесь, и… Как им быть?

— А ты подумай, офицер. Может, догадаешься.

И снова хранившая на лице маску невозмутимости Раннэиль отметила, что бывалый воин испытал второе потрясение подряд. Княжну Таннарил он явно узнал, и до него наконец дошёл истинный смысл её присутствия рядом с царём.

— Я тебя выслушал, — сказал тот — нарочито не повышая голос, чтобы присутствующие напрягали слух и не отвлекались ни на что иное. — Теперь вы все послушайте меня. Коль уж пришли в Россию и присягнули на верность престолу, так и законы российские будьте добры соблюдать. Кому сие не в радость — может проваливать, не держу. Но с тех, кто решит остаться, спрашивать буду как со всех прочих.

Ощущавшая настроения сородичей куда тоньше, чем люди, Раннэиль всей кожей чувствовала недоумение и раздражение воинов. За сотни и тысячи лет они привыкли к тому, что к альвам отношение всегда особое, а тут — спрос как со всех прочих. Но те же сотни и тысячи лет в их души намертво впечатывалось иное: с государем, коему присягнули на верность, не спорят. Неважно, альвийский ли это Высший из Высших, или российский император. Они смирятся. Они ещё слишком альвы, чтобы подвергать сомнению слова самодержцев.

— Молчите — стало быть, согласны со мною, — подвёл итог Пётр Алексеевич, чуть повысив голос. — Значит, так тому и быть.

— Мы выполним ваш приказ, государь, — снова склонился альв-офицер. Лицо его при том было совершенно каменное. И тут же добавил на родном языке, полуобернувшись к сородичам: — Сёстры, вы всё слышали. Император прав, вы можете послужить нашему народу так, как не сможем послужить мы, мужчины. Те из вас, у кого нет мужа, пусть ищут себе пару. Покиньте строй.

Примерно с полминуты длилась тягостная тишина. Только поднявшийся холодный ветерок, едва слышно шурша, шевелил полы одежд. Раннэиль замерла, впервые за долгое время не зная, чего ждать от следующего мгновения. Оно-то наступит в любом случае, но сюрпризы, на которые всегда были горазды альвийские воительницы, ей были вовсе ни к чему.

Из второго ряда, почти бесшумно ступая, вышла молодая альвийка. Стройная, подтянутая, с волосами, обрезанными по плечи и связанными в хвост. Одеждой и причёской она ничем не отличалась от прочих воинов, и потому княжна в первый миг засомневалась. Но когда воительница повернулась лицом, все сомнения отпали.

«Лиа!»

Последние годы были для Раннэиль не слишком щедры на радостные моменты, но встреча с Лиассэ, единственной настоящей подругой, которую уже не чаяла живой увидеть — это, несомненно, радость. Жаль, нельзя эту радость продемонстрировать: воины не выставляют личные отношения напоказ. Но, хвала всем богам всех миров, Лиа и без того всё поняла. Остановилась в положенных по уставу пяти шагах, поклонилась императору, и только после того позволила себе посмотреть Раннэиль в глаза.

— Оно того стоит? — негромко спросила Лиа по-альвийски.

— Несомненно, — ответила княжна, с огромным трудом сдерживая улыбку.

А вот Лиассэ сдерживаться не стала, улыбнулась и, отвесив второй поклон, пружинистым шагом ушла в сторону бревенчатой казармы.

Следом, одна за другой, уже выходили из строя женщины; и девчонки, и уже пожившие, со следами увядания на лицах. Все двадцать девять. Альвийский зеленовато-серый строй стал меньше почти вдвое.

— Так-то лучше, — не слишком-то довольно проворчал государь по-русски. — Ну, коли дело сделано, можно и возвращаться. Алексашка, озаботься, чтоб у новоприбывших не было ни в чём нужды.

Княжне из Дома Таннарил следовало бы, садясь в карету, думать о происходящем, о тяготах нынешнего дня и ближайшего будущего. Но нет. Почему-то упорно думалось только об одном: в Петербурге нужно строить мосты. Без мостов это не город, а так, несколько разрозненных островных поселений. А на это нужны деньги, а где их взять?.. Привычная внутренняя дисциплина впервые в жизни ей отказала.

Слишком много событий за столь короткий промежуток времени. Альвы к такому не привыкли.

[1] Пётр Алексеевич заблуждается: население России в начале 1725 года составляло около тринадцати миллионов.