26

Ну и денёк сегодня!

Не успел продрать глаза поутру, а тут город уже гудит, будто потревоженный улей. Шутка ли — аресты! Долгоруких с Голицыными в Тайную канцелярию волокут! Всё с ног на голову перевернулось, а светлейшему князю никто ни полсловечка не сказал. Узнал новости одним из последних.

Обидно.

Впрочем, просыпаться надо хотя бы до полудня, а не после. А как изволите вставать с утра пораньше, если вчера празднество было? А как на празднестве, да не воздать должное хорошей выпивке? Никак. Приходится поутру… гм… то бишь, по пробуждении рассольчик употреблять. Без рассольчика голова пустая, и гудит, словно колокол на неё надели.

— Алёшка! Тащи письма, кои не читаны ещё!

Являться пред очи государевы, чтобы просто полюбопытствовать о причинах внезапной опалы Долгоруких — это дурная затея. Пётр Алекеич сейчас наверняка таков, что может и пинком из приёмной залы вышибить. Но если порыться в свежей корреспонденции, что доставили вчера вечером или сегодня утром, то обязательно найдётся хороший предлог появиться во дворце. Нет, светлейший князь прекрасно знал, что Долгорукие что-то затевают. Они всегда что-то затевают, более или менее рискованное. Хотя, если дошло до арестов, значит, натворили нечто вовсе безбожное. Но что? Кто скажет? Кого выспросить надобно?

И письма, как на грех, всё не те. Доклад о состоянии его личных счетов в Голландии, нижайшие просьбы провинциальных чиновников, искавших покровительства светлейшего, рапорт капитана Ингерманландского пехотного полка о количестве отсутствующих и причинах их отсутствия, какие-то малозначительные записки… Мелочь. С таким сейчас в Зимний не побежишь. Придётся разузнавать новости иными способами.

Ближе к вечеру его людишки кое-что да разузнали, и сложившаяся из их донесений картина заставила светлейшего князя присвистнуть от изумления. Ишь ты, на кого руку-то подняли! Немудрено, что Пётр Алексеич малость осерчал, и сейчас в подвалах крепости повернуться негде, всё забито заговорщиками. А смысл, смысл-то каков? Ну, притравили бы они царя, и дальше что? Или надеялись разом задавить всех своих врагов, в числе коих и сам князь обретался? А вот это уже глупость. Алёшка Долгоруков точно не дурак, хоть и великим умником его тоже не назовёшь, и хитёр, словно лисица. Нет, что-то тут не то. Как ни вертел эти новости в голове Данилыч, что-то не срасталось. О чём-то немаловажном его людишки не пронюхали. Оставалось одно — справиться у того, кто знает больше.

Больше знали, наверняка, лишь двое — сам Пётр Алексеич…и его «кошечка». Остроухая принцесса точно не осталась в стороне, князь Меншиков готов был поставить на это всё своё имущество против стёртой полушки.

Отчего светлейший пребывал в такой уверенности? Всё очень просто.

Первое знакомство с альвийской княжной вышло, гм, неудачным. Знать бы тогда, с какой славой она прибыла в Петергоф, точно не полез бы, но с того дня старался не упускать её из виду. Потихоньку собирал сведения, сам приглядывался, если случалось встретиться лично. Когда она заговорила по-русски, попытался вызвать на откровенный разговор. Видел же, на кого она нацелилась, хотелось знать, чего от неё ждать. Не вышло, она не захотела с ним откровенничать. Мило улыбалась, благосклонно выслушивала комплименты, но от разговора о своей персоне деликатно уклонялась. Принцесса, чтоб её… Мин херц до сладенького всегда был охоч, а тут эдакая красотка рядышком крутится. Светлейший уже знал, как это продолжится, не в первый раз наблюдал. Даже подумывал предложить даме своё покровительство, как только Пётр Алексеич к ней охладеет: ведь чем старше он становился, тем короче делались его интрижки. И здоровье уже не то, и даже «сладенькое» начинало опостылевать, да ещё и болезнь эта. Кто мог подумать, что он так привяжется!

Да, тут Данилыч просчитался. Долго пытался понять, чем принцесса так зацепила его царственного друга. Смазливой мордашки и приятных глазу округлостей маловато будет. Среди кошачьего племени есть дамы и моложе, и краше, а Пётр Алексеич на них лишний раз не глянет. Умом взяла? Не обделена, опять же, как всё её племя. Снова не то. Умных не так уж и мало, да не всякий ум к потребному делу приложить можно. Долго же пришлось ломать голову, пока неделю назад светлейший не был зван к государю. Говорили о делах армейских, флотских, о лесе, что никак не менее пяти лет должен сушиться, а тех пяти лет им, быть может, и не даст никто. Говорили и о казне, что второй год исправно наполнялась, и о том, что иные подати можно уже и снизить. Хотя, это зря, наполняется кубышка державная — и государю хорошо, и людям государевым. Словом, говорили долго. Разговор сей прервала принцесса, любезно сообщившая, что стол накрыт. Новость хорошая, отчего бы и не подкрепиться? Жаль, при даме особенно не поговоришь… Но вот тут-то и постигло Данилыча удивление превеликое. Пётр Алексеич и ранее за один стол с бабьём садился. С той же Катькой совместно трапезничал и гостей созывал. Но чтобы обговаривать с метрессой государевы дела, как только что со светлейшим обговаривал? Не было такого. Вот рубите на куски не сходя с места — не упомнит князь Меншиков ни единого случая. И глядел старый друг на эту красавицу иначе, чем на прочих своих баб. Не было масляного блудливого блеска, замешанного на снисходительном превосходстве. Зато было нечто иное, чего Данилыч до сих пор разгадать не смог.

Одно было ясно: с остроухой придётся считаться. И дураку понятно, зачем Пётр Алексеич с Катькой разводиться надумал. Значит, быть новой императрице. Чёрт же дёрнул её братца начать бодаться со светлейшим именно сейчас. Надо мириться, пока не стало поздно. Теперь Долгорукие что-то несусветное учудили, да так неудачно, что угодили прямиком в Тайную канцелярию. Бог с ними, раз попались, пусть терпят. Нужно поглядеть, не удастся ли на секвестре их имущества немного…заработать. Так, по мелочи — домишки в Петербурге и Москве, землицу с деревеньками, а если повезёт, то и золотишко… Ладно, о том после подумается. Сейчас — одеваться, и в Зимний дворец. Была — не была, без предлога обойдёмся.

Пока одевался, явился раскрасневшийся от холода и ветра курьер с потёртой кожаной сумкой через плечо. Лишь одно письмо заинтересовало светлейшего — надписанное собственноручно князем Василием Лукичом Долгоруковым. «В собственныя его светлости князя Меншикова руки». Одного имени автора было бы достаточно, чтобы заинтересовать. Простой подсчёт показывал, что никак не менее трёх дней курьер провёл в пути, прежде чем доставил письмо адресату «в собственныя руки», Варшава хоть и не за горами, но свет не близкий, особливо по ранней весне. Значит, хитрая лиса Васька Лукич ещё три дня тому назад, если не больше, знал нечто такое, что преодолел фамильное отвращение к бывшему пирожнику?

Хрустнула печать. Светлейший углубился в чтение, разбирая мудрёные завитушки письма опытного дипломата.

Не прошло и четверти часа, как он уже мчался ко дворцу, а тайна сегодняшних событий уже не была тайной. Как, всё-таки, хорошо, что Долгорукие умеют не только заговоры устраивать, но и предавать друг дружку!

* * *

Светлейший знал, что перед ним открываются все двери. Ну, или почти все. Однако, что прикажете делать, ежели государя нет во дворце? Ясно, что далеко не уехал. Даже ясно, куда именно: в Тайную канцелярию, самолично дознание учинять. Не то, чтобы Пётр Алексеич находил в том некое удовольствие. Данилыч знал: государь просто желал убедиться, что ему более не грозит опасность, хотя бы со стороны арестованных. Это таким вот боком выходил давний, ещё детский испуг перед стрелецким бунтом… И всё же придётся делать то, чего князь не любил более всего — ждать в приёмной. Тем более, в обществе надувшегося при его появлении Петруши. Курёнку сему он самым учтивым образом поклонился, наговорил любезностей, даже пригласил в гости. Мальчишка не сплоховал — отвечал так же учтиво, вежливо отклонил приглашение, сославшись на то, что не может ходить в гости без разрешения его величества. Правда, фасон не умел держать, то и дело читалось на его мордашке раздражение. Мол, отстанешь ты от меня когда-нибудь, светлейший князь? Светлейший князь отстал, ему тоже не улыбалось беседовать с этим сопляком. С кем бы из присутствующих он действительно хотел поговорить, так это с его дружком-альвом. Но князёнок молчал, словно в рот воды набрал. Только цепко следил за каждым его движением, что старому опытному волку Меншикову вовсе не понравилось.

Вторая головная боль проистекала от внезапно явившихся царевен, Елизаветы и Натальи. На светлейшего они внимания не особо обращали, но разболтались с мальчишками так, что голова заболела вполне натурально. Приходилось терпеть, на этих не прикрикнешь, как на своих дочек… Ну, отчего же так задержался-то государь? Где его черти носят?

Государь изволил явиться, когда уже было темно. К тому времени светлейший весь извёлся от столь откровенной бездеятельности, и даже молодёжь поскучнела, перестала трещать, не желая в третий раз обсуждать переговоренное. Но первым в приёмную явился не император, а Макаров, прижимая локтем к боку пухлую папку с торчащими из неё краями разномастных бумаг. С важным видом кабинет-секретарь объявил, что государь изволит принять в первую очередь великого князя, а затем прочих, кто испросит дозволения. Светлейший поморщился: с каких это пор Пётр Алексеич внучка своего непутёвого вперёд старого друга чествовать стал? Ладно, дознается ещё. А покуда — улыбаться. Он ведь царедворец. Того, кто не научится скрывать истинные чувства, при любом дворе съедают. С косточками.

Второй неприятный звоночек — мин херц прошествовал через приёмную под ручку со своей дамой, даже не оглянувшись на светлейшего. Только бросил внуку сквозь зубы: «Ну, заходи, коли дождался». Хмур был, что туча грозовая, и принцесса выглядела не лучше… Что стряслось-то? Нешто кто из арестованных его, князя Меншикова, оговорил? Или всплыли некоторые неприятные моменты прошлых коммерций, что он вёл — несмотря на долгоруковскую спесь — совместно с Василием Владимировичем? Знал бы — соломки бы подстелил, да кто ж ему скажет?.. Да, а с чего это остроухая так серьёзна, словно распорядитель на похоронах? Небось, насмотрелась на дознания, и чем-то недовольна. Кстати — вот приклеилась мыслишка, не отделаешься — почему её всегда видят в одних и тех же платьях? Одно домашнее и два либо три для выхода в свет. Все — ихнего, кошачьего покроя. Побрякушки носит не дарёные, фамильные. Своих метресс Пётр Алексеич не шибко баловал, но мелкие приятные презенты делал. Колечко, там, поднесёт, серёжки красивые, либо домик отпишет, либо протекцию родственнику окажет по-свойски. А этой даже тряпки худой не подарил. И ведь не скажешь, что не любит. Напротив: иной раз он рядом с нею словно пьяный, хотя трезв аки голубь. Таковым Данилыч его всего раз видел. Давно это было, аккурат, когда в его жизни появилась Катерина.

В чём дело? Что вообще с ним творится?

Светлейшему очень не нравилось, когда он чего-то не понимал. Это означало, что нечто важное прошло мимо него. А за такое ротозейство при дворе наказывают, и жестоко. Но что он мог поделать? Пока не переговорит с государем, ничего не прояснится.

Наследничек, царевич сопливый, вышел от государя спустя полчаса, и со следами слёз на щеках. Самое интересное, что за руку его вела альвийка, и сочувственно, почти по-матерински приговаривала:

— Не надо плакать, Петруша. Ты ведь мужчина, верно? Мужчины не плачут… Да и не помогут сейчас слёзы. Ты сам видел, что он своей рукой написал.

— Видел… — шмыгнул носом великий князь.

— Здесь ни от тебя, ни от меня ничего не зависит, малыш. Смирись. Все под богом ходим.

Сдав хнычущего мальчишку на руки цесаревнам и собственному племяннику, принцесса обратила взор на светлейшего. Спокойный, ясный взор зелёных глаз… Ах, какие глаза у альвийских баб! Он бы и сам не прочь в таких утонуть.

— Государь желает видеть вас, князь, — напевно проговорила она. — Но прежде подпишет несколько бумаг. Всё ли готово, Алексей Васильевич?

Это уже Макарову. Тот почти по-птичьи тряхнул головой, покрытой модным париком.

— Готово, матушка, — он выхватил из своей папки несколько больших листов дорогой бумаги, исписанных чётким каллиграфическим почерком кого-то из канцеляристов. — Сей секунд.

— Вы простите нас за недолжное внимание, Александр Данилович, — едва за секретарём закрылась дверь, альвийка изобразила невесёлую улыбку. — День получился крайне…волнующим.

— Увы, извещён, — сокрушённо вздохнул Данилыч. — Да вот и письмецо любопытное получил сегодня, как раз по тому же делу… Любопытствуете, ваше высочество?

— Сил уже нет на любопытство, князь, — вздохнула принцесса. — Впрочем, вы ведь так или иначе Петру Алексеевичу это письмо покажете. А я всё равно буду там, в кабинете.

«Вот сучка, — невольно подумалось светлейшему. — Почему ей такое доверие, какого я сам не имею?»

Вслух он собирался сказать нечто иное, куда более любезное, но тут в дверях появился Макаров — с подписанными бумагами.

— Чтоб поутру сие было объявлено и в курантах пропечатано, — вслед ему из глубины кабинета донёсся звучный голос Петра Алексеича. — Разослать с эштафетом по губернским городам — немедля.

Макаров мог бы и не заверять государя, что всё будет сделано. Всё действительно будет сделано, за ум и исполнительность его на такой высокой должности и держали. Теряясь в догадках относительно содержания тех бумах, светлейший проследовал за принцессой — в кабинет.

* * *

— Ты мог бы доверить ему свою жизнь?

— Он вор, но друг мне. Да, мог бы.

— Хорошо, я спрошу иначе: ты мог бы доверить ему жизни своих детей? Анны, Лизы, Наташи?

Молчание.

— Если есть хотя бы тень сомнения, значит, ему не следует знать.

— А он, и не зная, будет делать, что велю.

— Хорошо, если так… Брат прислал мне записку. Он подкупил одного человека, и тому удалось списать копию с некоего письма из Голландии, адресованному светлейшему князю. Речь идёт о двух миллионах.

— Хочешь Алексашку вытряхнуть? Он тебе вовек не простит.

— Вор, который держит украденное за границей, в любой момент может стать врагом, пусть и поневоле. Хочу заставить его вернуть эти деньги в Россию. Потом пусть хоть ест их на завтрак, но из Голландии должен вывести… Брату хватило десяти рублей, чтобы узнать секрет его счетов. Те же французы или англичане, когда это им понадобится, окажутся щедрее. Что будет далее, я предсказать не берусь… Петруша, если он тебе и вправду друг, помоги ему.

— Алёшку Долгорукова ты так же сломала — уговорила спасти сына, взять вину за попытку похищения мальчишки на себя. А там слово за слово, и он всё прочее сам вывалил, без оглядки на показания других… Может, прав был его братец, что назвал тебя сукой?

— Скорее всего, прав. Но ты ведь такую и искал.

— Похоже, я сам не знал, кого ищу, покуда тебя не увидел.

Снова молчание. Тихое потрескивание единственной свечи на столе. Тени, лениво пляшущие по бумагам и перьям.

Зачем говорить о том, что очевидно для обоих и не нуждается в доказательствах?

— Тебе надо отдохнуть, любимый. Завтра тоже будет трудный день.

— Завтра я хрен кого сюда пущу. Особливо тех, кто плевался нам вслед, а после манифестов моих бросится заверять в преданности.

— А посланники?

— Тут ты права, Аннушка, от этих не отделаешься… Ну, идём, что ли.

Гаснет задутая свеча. Щелчок замка — и государственные секреты остаются запертыми в этой комнате. В ящиках с замками, в столе, за двумя дверями и спинами караульных. До утра, которое вечера мудренее.

Рука в руке. Казалось бы, не так уж сильно они сжали друг дружку, но поди расцепи. Не удастся. Потому что безумец, помешанный на государственной идее, нашёл то, что искал — такую же сумасшедшую.

Бог с ними. Всевышнему всегда были по душе безумцы.