25

— Ужасно.

Обстановочка и впрямь…особая. Тёмный подвал, освещаемый лишь тусклыми свечечками да огнём открытого очага, где напоказ калились страхолюдные железяки. Запах горящих дров, вонь жжёного мяса, кислый пот, блевотина… и изысканный одеколон, аромат коего исходил от брошенных на пол одежд. Скрип блока, вопли пытаемого, дополняемые омерзительным шипением живой плоти, соприкоснувшейся с калёным железом, да вопросы, задаваемые жёстким, повелительным тоном. И имена, имена, имена, что вырывались из уст, разбитых крепкими ударами кулака, будто кровавые сгустки.

Её собственная жалость скончалась в муках много столетий назад, потому альвийка с трудом верила в наличие жалости у окружающих. И была абсолютно уверена в отсутствии оной у одного слишком хорошо знакомого ей человека. Нет, она прекрасно умела «бить на жалость», если это могло принести результат. Но сейчас княжне было не по себе. Вся эта живодёрня… Зачем? Это же чудовищно неэффективно, не говоря уже о том, что гоблинские забавы с пытками были альвам отвратительны… последние пять-шесть тысяч лет. С гоблинов что возьмёшь? Им не столько сведения нужны, сколько сами муки пленных, так они задабривают своё божество. Но люди, тем более, не худшие из своего племени? Тратить столько времени и сил на то, чтобы изломать кости, и добиться признаний, возможно, лживых, вместо истины? Это и вправду ужасно.

Над самым ухом раздалось короткое хмыканье, не лишённое ни доли сожаления, ни доли презрения. Это Пётр Алексеевич изволил заметить её реакцию на происходящее безобразие.

— Говорил я тебе — не бабье это дело, — сказал он.

— Ужасно, — повторила Раннэиль, словно не расслышав его слов. — Если бы я так вела дознание, батюшка выгнал бы меня со службы.

Ответом ей были два взгляда, удивлённый и хмурый. Два — потому что ни двоим заплечных дел мастерам, ни их жертве было не до дамочки, до сей поры тихо сидевшей в уголке и внимательно наблюдавшей за происходящим. Ушаков-то ладно, он княжну не знал. Оттого и удивился, услышав такое; даже не уследил, кляксу на допросный лист посадил. Но Пётр Алексеевич, видимо, так увлёкся новым делом — расследованием заговора — что позабыл обо всём. Теперь, когда напомнили, ему это не понравилось. Да и настроение у него было изрядно подпорчено вестью о том, что главному заговорщику — Алексею Долгорукову — удалось бежать, вместе со старшим сыном. Кто-то предупредил, и солдаты вломились в его дом, опоздав на какие-то четверть часа и до смерти перепугав ничего не подозревавшую княгиню с детьми.

— Весело вы там жили, — проговорил он, хмурясь. Не любил, когда его отрывали от дела, чем бы ни занимался. — Андрей Иваныч, — это уже Ушакову, — а уступи-ка принцессе право допросить этого разговорчивого. Поглядим, каково у альвов дознание ведут.

Раннэиль сделала вид, будто не заметила недоверия в его голосе. «Разговорчивым», висевшим на дыбе, был не кто иной, как Сергей Григорьевич Долгоруков, родной брат князя Алексея. Только недавно приехал из Варшавы, уступив место посланника своему родичу Василию Лукичу. Но если тому, опытному дипломату, затея кузена пришлась не по душе, то Сергей Григорьевич полностью поддержал брата. Вот чего не отнять у Долгоруких, так это семейной солидарности. Горой друг за дружку стояли. Князь Сергей при первом допросе не назвал ни единого родича, клянясь, что ни в чём таком не участвовал, разве что слышал сторонкой, да сам не понимал, о чём речь, пока не подвесили. Как подвесили, начал орать и давиться второстепенными именами, в том числе именем собственной жены. Но брата не назвал. Это не соответствовало тому, что было известно о заговоре, и потому взбесившийся от подобного упрямства Пётр велел жечь его калёным железом. За это государь был щедро вознаграждён полным списком долгоруковских домочадцев и дворни, якобы злодейски умышлявших на его персону, но имена Долгоруковых и Голицыных так и не прозвучали. Стало ясно, что этот умрёт на дыбе, но истины не откроет. Крепкий орешек попался. И этот орешек Раннэиль должна была расколоть, не прибегая к грубому насилию.

Что ж, альвы не ломали плоть. Альвы за тысячелетия своей истории поднаторели ломать душу, и ещё неизвестно, что хуже.

— Спустите, — мягким голоском велела княжна, поднимаясь со скамьи. Тихо прошелестел шёлк её платья, скрытый плотным плащом: несмотря на душную жару в подвале, ей было зябко.

Два дюжих неразговорчивых мужика, голые по пояс и мокрые от жара открытого огня, со знанием дела отпустили верёвку. Казнимый со стоном осел на полу, словно не веря в облегчение.

— Посадите его и дайте воды.

Зверски выкрученные руки князя не могли удержать кружку, и поил его один из палачей. Долгоруков глотал воду жадно, захлёбываясь и расплескивая. На его костлявых, несмотря на ширину, боках выделялись свежие страшные ожоги.

— Ну, спасибо, матушка, уважила, — сказал он, проглотив воду и продышавшись. — Век не забуду. Да только зря думаешь, что за кружку воды продамся. Знаю я… эти игры.

— У вас, Сергей Григорьевич, действительно богатый опыт, — тонко улыбнулась княжна, цепко следя за его мимикой. — Сами, должно быть, в подобные игры играли, если знаете правила?

— Сам, не сам — тебе-то что с того, матушка? — его глаза сделались злыми. — Или я мало имён назвал? Так более не назову, ибо не ведаю.

Улыбка альвийки стала нежной и мечтательной.

— Андрей Иванович, — она обернулась к Ушакову, ведшему записи. — Не будете ли вы так любезны подать мне список имён, названных подследственным?

Ушаков, бросив мгновенный взгляд на государя и увидев его разрешительный кивок, вынул два листа из исписанной стопки.

— Извольте, ваше высочество.

Судя по всему, он по-прежнему не очень понимал, что происходит, и с чего Петру Алексеевичу взбрело в голову приплести к дознанию эту даму. Но с царём не спорят. К тому же, и впрямь интересно, каково у нелюдей следствие ведут.

А княжна, пробежав список небрежным взглядом, села прямо напротив опального князя, баюкавшего истерзанные руки.

— Сергей Григорьевич, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза и продолжая улыбаться, — хотите знать, что я думаю по поводу ваших показаний?

Она сделала паузу, чтобы подследственный понял, что от него ждут ответа.

— Ну, скажи, — глухо процедил тот, явно догадываясь, что услышит от неё. — Не веришь ведь.

— Вот, — Раннэиль одним движением с хрустом разорвала оба листа и небрежно швырнула на пол. — Все эти показания не стоят бумаги, на коей написаны. Половина людей, упомянутых вами, не виновна ни в чём. Половина другой половины виновна в таких мелочах, что высечь и забыть. Жену оговорили… Вы не по злобе душевной подставляете их под пытку. Эти люди для вас грязь под ногами, не жалко. У вас иной умысел был — назвать побольше непричастных, чтобы их здесь ободрали до костей, и они, спасаясь от мук, назвали иных непричастных, и так далее. Увести следствие по ложному пути, заставить нас напрасно терять время и силы, а тем временем главный виновник, быть может, и спасётся… Ведь так, Сергей Григорьевич?

Князь одарил её ещё одним злым взглядом, но смолчал.

— Это хорошо, что вы такой преданный брат, — продолжала альвийка, чинно сложив ручки. — Пожалуй, скажу Алексею Григорьевичу, как вы стойко молчали, оберегая его от больших неприятностей. Вот только незадача: вас разом взяли. Всех. Догадываетесь, к чему я клоню?.. Ох, и весело же будет, если вас сейчас собрать в одной комнате, да зачитать, кто, что и о ком наговорил.

— Ошибался Алёшка… — злой взгляд князя Сергея сделался ненавидящим. — Даже жалел тебя, матушка, считая, что безвинно погибнешь. Лес, мол, рубят — щепки летят… Мол, очередная царская забава. Всё одно, говорил, натешится государь, обрюхатит и замуж приткнёт за кого не жалко. А так хоть нам польза будет. Ан нет. Ошибался брат. Я тоже ошибался… Не везёт царю-батюшке на баб, — добавил он с видом человека, которому уже нечего терять, и с вызовом посмотрел на Петра. — Первая дура была, вторая гулящая, а третья — умная да верная, но сука, каких свет не видывал.

В отличие от своего возлюбленного, Раннэиль прекрасно поняла, чего добивался князь. И едва успела повиснуть на руках Петра Алексеевича, пришедшего в совершеннейшую ярость.

— Уймись, Петруша, он того и хочет.

— Языком бы его поганым, да нужное место чистить! — рявкнул государь, понимая, что не сможет высвободиться, не причинив княжне вреда, ибо вцепилась она в него прочно. — На бабе отыграться решил, сучье племя!

— Ну, что ты, милый, — княжна снова улыбалась, но за его рукава всё же держалась крепко. — Когда князь Долгоруков называет меня эдаким словом, сие следует расценивать как комплимент. Бессильный гнев — признак поражения, не так ли?

Последнее она адресовала, скорее, князю Сергею, и тот это понял.

— Улыбаешься, матушка? — хмыкнул он, кривя разбитые губы. — Улыбайся. Наплачешься ещё. Через царя нашего, батюшку, все плачут. Никого не щадит.

Осознав, наконец, что гнев не лучший советчик, его величество вернулся на свою скамью.

— Ишь, распелся, — зло бросил он, жестом указав княжне сесть рядом. — Соловей наш, разбойничек. А ведь смотри, Андрей Иваныч, альвийская метода действует. Как зацепили стервеца за живое, так и раскололся до самой ж… Не хотел, а братца сдал.

Долгоруков не ответил, глядя вперёд омертвевшим взглядом. Для него уже всё, по сути, закончилось, прочее не имело значения.

— Что с ним делать-то, государь? — спокойно, как ни в чём не бывало, поинтересовался Ушаков, дописав строчку.

— В камеру, — велел Пётр Алексеевич. — Там видно будет, драть его дальше, или для суда уготавливать. Ты, Андрей Иваныч, лучше распорядись, чтобы нас накормили. Мы по милости господ Долгоруких без завтрака остались.

«Утренний приём лекарств он тоже пропустил, — подумала княжна, с тревогой глядя на него. — Хоть бы обошлось».

— Не побрезгуйте, государь, разделить со мною трапезу, — любезно предложил Ушаков, блеснув перстнем. — Мне только свистнуть, вмиг наверху стол накроют.

Трапеза у господина Ушакова была простая, но сытная и здоровая: Андрей Иванович старательно придерживался советов лекарей и берёг желудок. Супчик с отварным мясом и мелко нарезанной зеленью, да свежий хлебушек. Но не успела княжна поблагодарить гостеприимного хозяина всея Тайной канцелярии, как в комнату, где они обедали, ввалились один за другим два денщика. Первый принёс корзинку с лекарствами, которую Раннэиль тут же у него забрала — вроде бы подготовить нужные флакончики, а на самом деле проверить, не изменился ли запах. Шутка ли — корзинка эта полдня была без её присмотра. А второй, едва не столкнувшись в дверях с первым, подскочил к государю и что-то зашептал ему на ухо. Так тихо, что даже альвийка с трудом могла разобрать отдельные слова.

— Обоих? — император, обрадовавшись принесенной вести, в отличие от солдата, не церемонился, заговорил в полный голос.

— Обоих, ваше императорское величество, — кивнул солдат. — Сейчас привезут. А в Зимний дворец прибыл его императорское высочество великий князь Пётр Алексеевич. Просит о личной аудиенции.

— Петрушка-то тут что позабыл? — поморщился суровый дедушка. — Нешто за дружка своего просить примчался?

— Не могу знать, государь.

— Передай сопляку, чтобы ждал. Приеду — поговорю. Ступай.

— Их взяли, — княжна, едва за солдатом закрылась дверь, извлекла самое главное из услышанного. — Отца и сына Долгоруких.

— В Петергофе взяли, — хмуро проговорил Пётр Алексеевич, дожёвывая вкусную хлебную корочку, которую обмакнул в суп. — Как я и думал, они собирались за внука моего спрятаться. А коли тонуть, так вместе с ним. Чтоб уж наверняка…

Она поняла недосказанное: чтобы уж наверняка не оставить царю ни единого законного наследника. А кандидатуру любого, кого он укажет в завещании, кто-то другой мог после опротестовать. Назови царь хоть кого из своей женской родни, и быть смуте после его смерти.

А смута — последнее, что сейчас хотели бы видеть альвы на Руси.

— Чую я, государь, не Голицына теперь в подвал тащить надобно, а Алёшку Долгорукова, — приободрился Ушаков. — Коли главный заговорщик пойман, так и допросить его надобно тут же.

— Ивана, — тоном, не допускающим возражений, приказал Пётр Алексеевич. — Говорить с ним не ты будешь — Аннушка. А мы с тобою в щёлочку поглядим, каково она из него признание вытянет.

Раннэиль усмехнувшись, только головой покачала.

— Сперва кое-кто примет свои порошки и капли, — не без иронии сказала она, подавая на маленьком оловянном подносе бумажки с порошочками и стакан с водой, в которой только что развела крепкий настой сбора трав. — А потом уже можно будет заняться делом… Знаю, Петруша: порошки — мерзость, а от капель скулы сводит. Ничего. Болеть намного хуже.

— Видал, каково меня тиранят? — развеселился Пётр Алексеевич, кивнув Ушакову. — Спасу нет. У всех бабы как бабы…

— … а у тебя принцесса. Терпи, — с нежной улыбкой произнесла альвийка.

Он зашипел сквозь зубы, но по глазам было видно — веселился вовсю. С чего бы грустить царю-батюшке? Заговор разгромлен, дело шло наилучшим для него образом. Дворянская фронда подавлена, его личная власть усилилась. Теперь для закрепления достигнутого следовало провести показательный суд над заговорщиками. Кого-то казнить, прочих сослать подальше вместе с семействами. А под этот шум можно провернуть несколько иных дел и делишек, из тех, о которых не принято кричать на каждом углу. Княжна либо знала в общих чертах о его планах, либо догадывалась о том, о чём он умолчал. Знала — и понимала, что ей тоже отведена в них некая роль. И вряд ли это роль царицы, о чём он прямо сказал ей вчера вечером. Это — видимость, ширма, за которой должно происходить нечто другое. Раннэиль могла лишь догадываться, что для неё придумал коронованный возлюбленный, но на всякий случай не торопилась снимать маску тихой скромницы, изучающей языки и читающей книги.

Предстоит разговор с Иваном. Этого юношу она знала как друга своего племянника, и он не раз видел её — улыбчивую, скромную, хорошо воспитанную даму, любящую брата и его детей. На него нельзя надавить, как на его дядюшку. С Сергеем Григорьевичем, прожжённым царедворцем, можно было не стесняться. Ванечка же увидит совсем другую княжну Таннарил — подавленную горем, страдающую и готовую хотя бы попытаться ему помочь. Парень он неглупый и незлой, но безалаберный и не отличающийся проницательностью. Должно подействовать.

* * *

Понемногу до конфидентов иноземных посланников начала доходить сколько-нибудь достоверная информация, и в европейские столицы поскакали курьеры, развозя депеши о покушении на императора. Сведения немаловажные: Россия понемногу становилась той силой, без учёта и участия которой никакой альянс не имел серьёзных шансов на успех. Любое изменение политики Петербурга с некоторых пор отражалось в европейских странах то нервозностью, то надеждами, то серьёзными огорчениями. Правда, отношения к самой стране особо не переменилось: за Россией, признавая её растущую силу, по-прежнему не признавали права самостоятельно этой силой распоряжаться. Людовик Четырнадцатый, несмотря на склонность говорить завуалировано, однажды изволил озвучить слово, что наиболее точно характеризовало отношение европейцев как к Петру лично, так и к его стране: зависть. Ну, допустим, не озвучил, а написал в письме своему посланнику в Петербурге, но суть от этого не поменялась. Глядя на бескрайние просторы, на богатейшие ресурсы, иные политики Европы завистливо вздыхали: «Нам бы всё это!» Но вот загвоздка: на «всём этом» уже обитали русские, и прочие народы, признававшие власть русского императора. И если иные монархи, в особенности германская мелочь, только вздыхали и мечтали — а что им оставалось? — то европейские гранды, такие, как Франция, Англия и Священная Римская империя германской нации (сиречь, Австрия), имели вполне определённые виды на восточном направлении.

Самолично убедившись в том, что европейцы, заключая союзы, преследуют исключительно собственные интересы, а когда оные интересы того требуют, то благополучно забывают о любых соглашениях, Пётр плюнул и решил действовать аналогичным образом. Хотя бы в плане того, что союзы следует заключать только в интересах своей страны. Оттого и терпел подле себя откровенных агентов влияния вроде Остермана, которого, по большому счёту, должен был повесить ещё четыре года назад. Ведь первая редакция мирного договора со Швецией, написанная этим умным авантюристом, оказалась такова, что можно было смело навешивать ему обвинение в измене. Однако противостояние со Швецией — а через неё с Англией и Францией — толкало Россию на сближение с цесарцами. Государю пришлось ограничиться приватным, хоть и весомым внушением. Остерман намёк понял, синяки залечил, проект договора переписал, и с тех пор больше не пытался действовать столь нагло. Трогать его и впрямь не стоило, во всяком случае, пока Австрия — потенциальный союзник.

Но что прикажете делать с показаниями арестованных заговорщиков? Нет, нет, хитрец Остерман фигурировал там лишь единожды, всего лишь как собеседник Алексея Долгорукова. Не о нём речь. Что прикажете делать с послом Гогенгольцем, который фактически благословил заговорщиков, снабжал их деньгами и использовал свои связи для реализации их затеи? Этот вельможный чёрт не последняя фигура на политической шахматной доске, его роль в заключении необходимого союза весьма велика. Не с руки сейчас требовать его отозвания. Хотя… А стоит ли держать рядышком человека, который, готовя статьи договора о дружбе, другой рукой суёт золото твоим же врагам? Можно заранее догадаться, что за договор он сготовит, и какова будет та дружба.

Март выдался холодным, Нева ещё не вскрылась и, если верить приметам, не скоро вскроется. Цокали копыта лошадей, ступавших сперва по подмёрзшей набережной, затем по широким деревянным мосткам, нарочно положенным прямо по льду — на Васильевский остров, затем с Васильевского острова на Адмиралтейский. Едва слышно поскрипывали оси кареты. По обе стороны снова ехали безмолвные телохранители в преображенских мундирах, а впереди и позади — гвардейцы, по двое, тоже верхами.

Пришёл спасительный для многих вечер. Император возвращался во дворец.

Лицедеем он был никудышным, а его натура — эмоциональной. Весь ход мыслей отражался на лице, и Раннэиль не составляло труда всё это читать, как в открытой книге. Даже здесь, в карете, едва освещаемой скупым светом фонарей, висевших на корпусе снаружи, она прекрасно видела все перемены его мимики. А когда он чуть сильнее сжал её ладонь и гневно засопел, решилась заговорить.

— Что тебя так разозлило, Петруша? — тихо спросила она.

— Все альвы душеведы, или ты одна такая? — недовольно буркнул государь.

— Теперь одна. Остальные погибли. Так что случилось, милый?

— Цесарцы, с-с-суки… — прошипел он, вперив злющий взгляд куда-то за каретное окошко. — Сколь им в зубы кусков ни суй, всё мало.

— Я тоже читала показания, и там фигурировал венский посол. Конечно, любимый, он не мог не вдохновить заговорщиков на их авантюру, — вздохнула княжна. — Им куда выгоднее видеть на престоле твоего внука, а не тебя. Даже не столько потому, что он родственник их императора, сколько из-за возраста и, прости, не выдающегося ума.

— Но я-то ещё жив! — гневно воскликнул Пётр Алексеевич. — И эти тоже меня хоронить собрались!.. Петрушку на престол? Не бывать тому!

— Гогенгольц в разговоре со мной тонко намекнул, что Вена навряд ли признает иного твоего наследника. Разве что в обмен на строгое следование курсом венского кабинета. Ты такую цену платить не станешь, я знаю. Я бы тоже не стала.

— Плевал бы я на эту паршивую Вену, если б не нужна была их армия в подмогу противу турок, — государь признал очевидное. — Войны новой не избежать, и быть ей с агарянами. Давно пора султана и хана крымского урезонить. А без цесарцев как обойтись? Кто румелийскую армию на себя отвлечёт, если не они?

— Быть им битыми, — усмехнулась альвийка, видавшая австрийских офицеров как наёмников в саксонской армии. И бившая их тоже.

— Нам-то что с того? Лишь бы взяли на себя половину дела, а там викторию будут торжествовать, или их вперёд ногами вынесут — не моя забота.

— Судя по действиям посла, они догадываются об отведенной им роли, и хотят переписать договор под свои нужды, — предположила княжна. — При тебе этому не бывать. Покушаться непосредственно на тебя мог только полный дурак, да ты и сам это видел. Следовательно, им нужно было убрать тебя опосредованно. С женой ты поссорился. Я — пока никто, но, наверное, ещё могу рожать. Не знаю, не случилось раньше проверить… Стояла задача убрать нас обеих — а вдруг ты бы простил Екатерину? — и подорвать твоё доверие к альвийской медицине. Тогда ты остался бы один на один со своими недугами, Петруша, и…

Последнее пугало княжну не на шутку, и она старательно скрывала этот страх. Но Пётр Алексеевич тоже был воробушек стреляный. Чтобы скрыть от него сильную эмоцию, нужно было быть талантливым актёром. Раннэиль за собой особого таланта в лицедействе не числила, и подозревала, что любимый давно знает о её самом большом страхе.

Страхе потерять его.

— Ссориться с цесарцами сейчас нельзя, — сказал он, покачав взъерошенной головой. — Однако ж и на сворке у них бегать нам не пристало. Тут хитростью надо брать… и я от тебя в том помощи жду, Аннушка.

— Я всегда готова тебе помочь, Петруша, только скажи — как?

В ответ княжна, к своему удивлению, получила недоумённый взгляд.

— Ты с матушкой не говорила ещё, что ли?

— Я не видела матушку со вчерашнего вечера. Но причём здесь она? — ещё больше удивилась Раннэиль. Нужно особо отметить — искренне удивилась.

— Ну и чудеса, — хохотнул он. — В кои веки не баба к мужику с эдакой вестью является, а наоборот!

Лицом княжна была приучена владеть с детства, и смогла как-то пережить мгновение смятения, когда мозги обратились в кашу, не показав этого. Вот уж действительно, чудеса. Вот только голос предательски дрогнул.

— Это… слишком большая новость для меня, — сказала она, слабо улыбнувшись. — Вся сразу в голове не умещается. Матушка вчера как-то странно на меня смотрела, и потом… Это она тебе сказала, верно? Почему не сказала мне, ещё вчера?.. И что теперь нам надо сделать, любимый?

— В Москву ехать.

И ответ был для неё странным, и отразившиеся на его лице эмоции. Он тоже удивился, и тоже искренне. Видно, не той реакции ждал.

— А что в Москве? — спросила княжна, начиная понемногу приходить в себя.

— А в Москве — Успенский собор, — Пётр Алексеевич сказал это так, словно объяснял прописную истину, но делал скидку на её незнание старых традиций России. — Мы с тобою и без того бы неплохо прожили, но мой наследник должен быть законным, чтоб ни одна собака в его сторону не тявкнула. А там пусть цесарцы хоть передавятся от тоски, но Петрушке на престоле не бывать. Внук вперёд сына наследовать не будет.

— Но… если это дочь? — Раннэиль лукаво улыбнулась. Только сейчас до неё окончательно дошёл смысл происходящего. Новость и впрямь оказалась великовата.

— Дело нехитрое, — ответил многоопытный папаша, по-хозяйски приобняв её. — Сколько там твоя матушка мне отвела? Десять лет? Успеем ещё одного, а то и двоих сочинить. А далее… далее тебе этот корабль вести, Аннушка, — добавил он, помрачнев. — С моей стороны это подлость — сбросить всё на бабу. Но ты — не Катька, ты удержишь.

— Я не знаю фарватера, — на Раннэиль при его словах тоже напала печаль, но она продолжала улыбаться. Заодно блеснула одним из тех словечек, которые были ему по душе.

— Так учись, пока я жив. Время ещё есть.

Карета остановилась. Вот и Зимний дворец.

Безумный день, кажется, подходил к концу. И слава богу.