19

По сравнению с Москвой Петербург был малолюден. Населённый по большей части чиновничеством, военными да мастеровыми, носившими европейское платье вместо привычных русских кафтанов, он напоминал альву больше немецкий город, чем собственно русский. Это наводило на не слишком приятные размышления, и альв старался думать о предстоящем деле, чтобы не занимать голову никому не нужными рефлексиями.

А дело была таково, что, если всё пойдёт по задуманному, то Россия через некоторое количество лет получит форпост на южных рубежах, на берегах моря Каспийского, и будет тот форпост расположен не в болоте малярийном, а в благодатном краю. Правда, пишут оттуда, будто племена тамошние, родственные персам, к разбою склонны. Не беда. Альвы тоже не ангелы, и многим из уцелевших воинов будет куда выплеснуть свою ненависть… с пользой для новой родины. Но то дело не одного года. Князю даже смешно стало, что подобный грандиозный замысел вырос из совершеннейшей случайности. Не вздумай он украсить петергофский парк ростком из сбережённого семени священного дерева тариль, ничего бы и не было. Дома тариль достигал гигантских размеров, и — не без помощи божественной благодати — рос медленно и жил практически вечно. Здесь росток из высаженного ещё летом семечка, не сдерживаемый полагавшимися при посадке заклятиями, до осени вымахал в рост человека. Воду из земли, притом, тянул, словно под корнями располагалась бездонная бочка, едва успевали поливать. Государь был в курсе, но предложение осушать болотистые низины при помощи насаждения тарилей его удивило, и прежде всего своей простотой. Сегодня или завтра должен решиться вопрос отправки в Ширван нескольких альвов, чтобы высадили пару семян и проследили, примутся ли ростки в том климате. И если примутся, то как будут расти и поглощать лишнюю воду.

Не менее важным был вопрос, который собирался поставить князь Маэдлин. Старый союзник Дома Таннарил на родине прославился созданием уникальной системы каналов и шлюзов, благодаря которой альвы тысячи лет не знали, что такое голод. Что-то подобное здесь создали разве что китайцы, и то в давние времена. В России условия посуровее будут, чем в альвийских тёплых лесах, но страна нуждается в подобной системе ирригации и судоходства. А то как случится засушливое или слишком мокрое лето, так следом идёт «костлявая с косою». И князь Маэдлин предлагал проект ирригационной сети, позволявшей как отводить излишек вод, так и накапливать оные для отдачи на поля в сухие годы. И на это обязательно требовалось дозволение императора, ведь предполагаемые озёра-накопители должны были занять некоторое количество земель. А это означало неизбежный конфликт с землевладельцами. Царь мог наплевать на их ропот, альвийский князь — нет. Что же до любимого петровского проекта последних лет — Ладожского канала — то князь Маэдлин только-только вернулся оттуда, и собирался изложить свои соображения, многие из которых могли императору не понравиться.

А ещё в Петербурге процветали маленькие австерии, служившие не только харчевнями, но и постоялыми дворами. В одной из них, приткнувшейся на берегу Мойки, князь Таннарил обычно и останавливался, когда приезжал в Петербург. Содержатель, пожилой немец, если и не обрадовался постояльцу-альву, то не подавал виду. Взял деньги, отвёл лучшую комнату, и вполне сносно кормил. Карету, само собой, в сарай, лошадей — на конюшню. Лишний пятак конюху, чтобы хорошо ухаживал за коняшками, гривенник служанке, чтобы одежда и комната всегда были чистыми — и репутация добропорядочного постояльца в кармане. Альв не пил, драк не затевал, девок не водил, знакомства имел полезнейшие. Золото, а не постоялец. Опять же, если поначалу хозяин и имел нечто против него, то после смирился, а в последнее время даже советы дельные стал нелюдю давать. Где лучше платье починить или заказать, где сапоги… Князя не стесняли маленькие комнаты с видом на холодную речку, обрамлённую плохо мощёными панелями. В походах приходилось жить и в солдатской палатке, и даже под открытым небом. Его не смущал и постоянный шум на первом этаже, проистекавший от трапезничающих посетителей. Здесь, вдали от семейства, ему было хорошо.

Не терзали душу капризы жены, донашивавшей третьего ребёнка, не изнуряли длинные нотации матери, прервавшей общение с Раннэиль и отыгрывавшейся на почтительном сыне, не вынуждал гневаться старшенький, лодырь, не знавший, к чему себя приложить, и сидевший на родительской шее, не приходилось волноваться за младшего, чтобы не попал под дурное влияние своих друзей. Можно было спокойно заняться окончанием необходимого доклада, не отвлекаясь на домашние дела и дворню. Ему было сложнее, чем прочим, ведь приходилось составлять словесные формулы сперва в уме на альвийском языке, а затем излагать на бумаге по-русски. Его народ всегда серьёзно относился к словесному узору, считая сие важной частью общения. Подслушанная в Германии шуточка насчёт студентов-медикусов, по ошибке вызвавших дьявола, была для альва вовсе не шуткой. Слова можно было сплести так, что они отвратят от дела, к коему формально призывают. Или напротив, привлекут к ругаемому. Или, как в случае составляемого доклада, заинтересуют, нарисуют вполне реальную, но заманчивую картину будущего. Оставалось написать несколько заключительных фраз, долженствующих закрепить эффект, и князь принялся за дело со всем свойственным ему старанием.

Час спустя он уже ехал в начисто отмытой карете к Зимнему дворцу, держа под плащом папку, обтянутую алым бархатом и украшенную золотым вензелем. Тоже мелочь, которую стоило учитывать.

* * *

Что бросилось в глаза прежде всего? Усиленные караулы около дворца и внутри него. Князь внутренне подобрался, ожидая худшего, но дело всего-навсего оказалось в том, что сегодня на приёме были канцлер, двое членов Верховного тайного совета — Меншиков и Ягужинский — и петербургский градоначальник князь Долгоруков, о чём изволил сообщить кабинет-секретарь. Речь шла о близящемся бракосочетании старшей царевны, об устроении этого события наилучшим способом. Совещание явно затянулось. Альвийские князья, встретившиеся в приёмной за четверть часа до назначенного для аудиенции времени, знали, что в России никогда ничего не делается вовремя, но час ожидания — это слишком.

— Должно быть, решается самый важный вопрос — откуда взять деньги, — с непередаваемой иронией проговорил князь Маэдлин. — Для того и позвали Меншикова. Этот не только достанет, но и половину присвоит.

— Я ещё понимаю, когда воруют с дохода, — не менее язвительно заметил князь Таннарил, переминаясь с ноги на ногу. — Но воровать с убытков — а ведь траты на такие увеселения суть чистый расход, пользы от них никакой — это… я не знаю, кем нужно быть.

— Ты так хорошо изучил денежную систему людей? — осведомился Маэдлин.

— Потратил несколько месяцев, и не считаю это время напрасно потерянным. Учти, князь Дмитрий, нам здесь жить всю оставшуюся жизнь. Нашим потомкам — тоже. Чем скорее мы изучим законы, по которым живёт эта страна, тем лучше.

— Ты так произнёс «эта страна», словно в новом мире нам больше нигде не будут рады.

— А в этом, прости, никто, кроме нас самих, не виноват.

— Согласен.

Князь Маэдлин, тоже надевший кафтан с вышитыми альвийскими узорами, с неясной пока тоской посмотрел в сторону запертой двери, по бокам которой стояли на карауле два гвардейца. Он явно что-то скрывал, какую-то терзающую боль.

— Прости, князь Дмитрий… Всё ли у тебя благополучно? — тихо поинтересовался Таннарил.

— Отчего ты спрашиваешь, князь Михаэль?

— Тебя что-то гнетёт. Что-то такое, в чём ты самому себе не хотел бы признаваться.

— Таннарилы всегда были проницательны, — невесело скривился Маэдлин. — Я получил из Москвы письмо от сына. Он был вынужден запереть мою мать.

— Что с ней?

— Боюсь, случилось худшее… Ты знаешь, она вдовствует ещё со Второй эпохи. Но сейчас, когда обрушилась внезапная старость, её разум не выдержал. Она… — Маэдлин сделал паузу, словно собираясь с духом. — Она подсыпала яд моим внучкам, а когда была уличена, стала кричать, что подлые девчонки не имеют права быть молодыми и прекрасными, когда она сама сделалась дряхлой уродиной… Не устаю благодарить бога людей за то, что девочки не пострадали, но как мне быть? По нашему закону я имею право на месть, но ни один альв не поднимет руку на мать.

Князь Таннарил ужаснулся. Отметим особо: ужаснулся искренне. Сошедший с ума альв — явление редкое и страшное, потому что альвийские безумие всегда ходит под ручку с ледяной рассудочностью, безграничным терпением и точным расчётом. Потому его тяжело выявить на ранней стадии: больной ведёт себя совершенно нормально. А когда безумие, наконец, проявляется, сделать уже ничего нельзя, недуг зашёл слишком далеко и стал необратим. С не меньшим ужасом он подумал о собственной матери: а вдруг и она?.. Но нет. Если бы это было так, она не стала бы демонстративно разрывать отношения с дочерью, пошедшей против её воли. Просто выждала бы удобный момент… Нет, такие мысли нужно гнать подальше, они привлекают несчастье.

— Я слышал, в подобных случаях люди поступают так же — запирают безумных родственников, — тихо и сочувственно сказал он.

— Значит, и людские целители не знают способа лечения. Увы.

— Я поинтересуюсь у Блюментроста. Может быть, ему что-то известно из книг по медицине.

— Благодарю, князь Михаэль.

Громко стукнула открываемая дверь, и кабинет-секретарь Макаров выпустил Головкина с Долгоруковым. Эти двое держались подчёркнуто важно, и с альвами раскланялись, как подобало персонам такого высокого ранга. То есть уважительно, но с налётом превосходства. Князья же, приглашённые секретарём, предпочли сделать вид, будто ничего особенного не произошло.

Император принимал посетителей, сидя за непритязательным столом, заваленным исчёрканными бумагами, на простом деревянном стуле, обитом кожей. На точно таких же стульях восседали помянутые посетители. Меншиков — вольготно развалясь, насколько это было возможно, Ягужинский, в тёмном парике — поскромнее. Два стула стояли свободными.

— Садитесь, ваши сиятельства, в ногах правды нет, — государь поприветствовал князей кивком головы, отвечая на их церемонный поклон. — Вон, Алексашку с господином обер-прокурором нарочно придержал, чтобы выслушали резоны ваши.

«Ну, раз он желает делового разговора, так тому и быть», — подумал молодой князь.

— Все соображения и предварительные расчёты я изложил в кратком докладе, — сказал он, поднявшись и с учтивым поклоном передавая государю свою красивую бархатную папку. — Не сочтите за труд ознакомиться, ваше величество.

Что он действительно ценил в императоре, так это дотошность. Не наложит резолюцию на бумагу, пока полностью не прочтёт. Краткий доклад состоял всего из трёх листов, чтение много времени не займёт.

— Ознакомлюсь, ознакомлюсь, — государь раскрыл папку. — А ты, пока я чту сие, изложи князю Меншикову суть дела.

— С удовольствием, ваше величество, — тонко улыбнулся князь Таннарил. — Однако, прежде того хотел бы я изложить кое-что иное, касаемое князя Меншикова лично.

На него мгновенно уставились четыре пары глаз. Князь Маэдлин и обер-прокурор Ягужинский ничего не поняли. Другое дело, император и его ближник. Но если Пётр Алексеевич смотрел с удивлением, то взгляд «человека с двумя лицами» сделался волчьим.

— Ну, — государь первым нарушил молчание. — Выкладывай, чего опять Алексашка натворил.

— Не он, — продолжая улыбаться, певуче ответил альв. — А солдаты славного полка Преображенского, что находится под вашим…и его высоким патронажем. Они изволили столь весело погулять в деревне Ульянка, что две трети домов сгорели начисто, более ста ваших подданных остались без крыши над головой и припасов. Сами же славные преображенцы, учинив сей фейерверк, отчего-то не пожелали участвовать в дальнейшем веселии, и спешно отправились в город. О том писано в докладе начальника пожарной команды, что явилась в деревню. Копию сего доклада я сам вызвался представить вашему величеству.

— Умеешь ты язвить[1], крестник. Бумага где? Давай сюда.

Писулька, изложенная корявым почерком малограмотного человека на дешёвой серой бумаге, как показалось князю, государя развеселила.

— Слог убогий, — отметил он, прочитав её до последней строчки. — Будто виршеплёт кабацкий вздумал Пегаса седлать. Ну, да бог с ним. Что до пожара, то жителям пострадавшим выдам лес и зерно. Пусть строятся да кормятся. А чтоб казне державной убытка не было, заплатит казна полка Преображенского… Слышь, Алексашка? Готовь мошну, растрясу её изрядно. Ещё скажешь преображенцам, что на жалованье их штрафую. Всех, коли поджигателей не выдадут.

— Так ведь, мин херц, люди они горячие, как бы, без жалованья оставшись, бунтовать не учали, — с тревогой ответил Меншиков.

— Учнут — головы поснимаю, — без малейшего намёка на юмор сказал Пётр Алексеевич. — Не впервой.

На присутствовавших повеяло мрачным ветерком стрелецкого бунта и воспоследовавшей за ним казни. Кто всего лишь читал о том, а кто и лично участвовал, но не по себе стало всем.

Внезапно — а у государя перемены в настроении почти всегда случались внезапно — Пётр Алексеевич коротко, весело, и почти добродушно рассмеялся.

— Что заскучали, господа мои? — сказал он, отсмеявшись. — Забот у нас с вами ещё по горло. Ты, крестник, излагай дело князю Меншикову, как собирался, а я покуда твои бумаги прочту. Дело для государства важное, нам противу Персии на будущее форпост надобен.

И, демонстративно раскрыв папку, взял перо из чернильницы и углубился в чтение, делая короткие пометки на полях. Учтивейше склонив голову, князь обернулся к «человеку с двумя лицами» и принялся негромко излагать суть своего проекта… Меншикова, насколько он знал, можно было назвать кем угодно, только не трусом. В боях личную храбрость являл, интриги затевал дерзкие до невозможности, воровал так, будто последний день на земле жил. Даже осмеливался завуалировано грозить своему государю и лучшему другу, вот как сейчас. Но государь тоже был непрост, и ответил угрозой на угрозу. Ничего удивительного, что с натянутой улыбкой, скупо озарившей лицо князя Меншикова, соседствовали глаза, в которых мелькал плохо скрываемый страх. Да. Это не дубинкой по спине за очередное воровство получить. Если Пётр Алексеевич так буднично говорит о снятии голов, сие означало, что кое-кто зарвался. И этот кое-кто, вовсе не будучи дураком, всё прекрасно понял.

Тем не менее, аудиенция прошла в сугубо деловой обстановке. По «персидскому проекту» порешили послать альвов, чтобы проверили, приживутся ли те деревья на берегах Каспийского моря, а уж потом по результатам эксперимента слать экспедицию. Но крепостицу велено было строить уже в этом году. Альвы смогут пойти туда вместе с солдатами, коим как раз и поручено там обживаться. Князь Маэдлин сухо доложил, что взял под арест интенданта, коему ещё зимой были отпущены средства на закупку шанцевого инструмента и продовольствия для рабочих. По приезде на Ладогу господином Минихом было обнаружено, что нет ни инструмента, ни продовольствия, ни денег, зато на супруге интенданта засверкали новенькие драгоценности. За то помянутый интендант был бит по морде самолично князем Маэдлином и посажен под замок — вместе с супругой — а украшения привезены в Петербург для точной оценки. Хоть что-то вернуть ещё возможно.

— Что воровство пресёк — хвалю, — мрачно процедил Пётр Алексеевич, болезненно воспринимавший любые неприятности на Ладожском канале. — Вора сего велю сечь нещадно и на каторгу сослать. Всё имущество его конфискуется в казну. А что предложишь ты, князь, чтобы непотребство воровское более не повторялось?

— Ваше императорское величество, — церемонно ответил Маэдлин. — Я альв, а альвы мало что смыслят в финансах. Для пресечения воровства мне надобен человек. Желательно, способный к ведению денежного учёта, но честный, лишённый воображения и одинокий. Если у вас сыщется такой человек, прошу отослать его к нам.

— Ежели такой сыщется, я его себе заберу, — ухмыльнулся император. — Как раз в Коммерц-коллегию толковый президент надобен. Ладно, подумаю. Покуда сами там с Минихом управляйтесь. Надо будет страх навести — наводите. В каковой срок оцениваешь строительство?

— Если подчинённые станут в точности исполнять все указания — в три года, ваше императорское величество.

— Ну, князь, если через три года не прокатишь меня по каналу, я вас с Христофором Антоновичем сам прокачу, до Берёзова.

— Ваше императорское величество, я никогда не указываю невозможных сроков, — с едва скрываемой ноткой обиды проговорил пожилой альв.

— Полно, князь. Что я за государь, ежели един пряник подданным показывать стану, а кнут утаю? — коротко хохотнул император. — О воре, тобой арестованном, всё расскажешь господину обер-прокурору, — кивок на Ягужинского. — Теперь это его забота… Ну, добро, господа мои. Теперь займитесь каждый своим делом, а я займусь своими. У меня ещё письма из столиц европейских лежат не читаны.

— На вопрос один ответишь, княже? — Меншиков поймал князя Таннарила за рукав, едва они покинули кабинет. — С чего это ты вдруг стал беспокоиться за мужиков? Или пожалел погорелых?

— Я слишком хорошо знаю, что такое остаться бездомным, — учтиво ответил альв, отметив, что его слова вызвали искреннее удивление. Однако выразить оное вслух Меншиков не успел: к ним тихонько подошёл Макаров.

— Прошу прощения, господа мои, — кабинет-секретарь невольно копировал выражения своего коронованного начальника. — Его императорское величество требует вас, Михаил Петрович, к себе для приватного разговора. Извольте, ваше сиятельство.

Князь, молча кивнув в ответ, последовал за ним. Но, сделав не более пяти шагов, обернулся — с лукавой улыбочкой.

— Ваша светлость, — обращаясь к Меншикову, он был учтив до тошноты. — Примите от меня дружеский совет. Когда станете сообщать преображенцам о наложенном на них штрафе, не стоит дополнять сию неприятную весть никакими именами, либо намекать…на особенности строения ушей. Поверьте, я вам только добра желаю, и если утверждаю, что возникновение ненужного недовольства среди гвардии не в ваших интересах, то так оно и есть.

— Благодарю за совет, ваше сиятельство, — Данилыч всем своим видом показывал, что вызов принял. — Обязательно его учту.

Маэдлин невольно переглянулся с обер-прокурором. Тот ответил немолодому альву понимающей усмешкой. Это хорошо. Теперь Ягужинский обязательно донесёт нужные князю Таннарилу сведения до ведома ближнего круга придворных, и начнёт со своего тестя, канцлера империи Головкина.

Игра началась. Что победит — невероятная придворная живучесть талантливого мужика или семисотлетний опыт рафинированного альва-аристократа — ещё неизвестно. В том-то вся прелесть этой игры — в равных шансах.

Наконец-то князь Таннарил почувствовал себя дома.

* * *

— Садись, крестник. Поговорим…без чинов.

Князь невольно отметил, что государь без дымящей трубки в зубах кажется ему каким-то…неполным, что ли. И прекрасно понимал: тому сейчас только трубки недоставало, чтобы в могилу улечься. А поговорить «без чинов» — это как? Альв попросту не знал, что это означает.

— По делу твоему я комментарии написал, — продолжал государь, протянув ему закрытую папку. — Ты умён, но в жизни нашей понимаешь мало, так я тебя поправил. С людьми бывалыми тоже переговори, что там да как. В конце лета, думаю, альвы твои отпишут о наблюдениях, тогда жду тебя с новым докладом.

— Разумно, ваше величество…

— Я же говорил — без чинов, — напомнил император.

— Пётр Алексеевич, — мысленно ругая себя за непонятливость, произнёс князь. — До конца лета ещё много времени, полагаю, что успею должным образом доработать свой проект и изложить, как всё устроить наилучшим способом. Но, простите, я не думаю, что вы велели мне явиться для приватной беседы только за этим.

— Сколь ни говорю с альвами, всё убеждаюсь, что дураков среди вас нет, — император смерил его цепким тяжёлым взглядом. — Не рождаются, али повымерли давно?

— Перебили их — за столько-то лет, — честно ответил альв.

— Хорошо стало?

— Не уверен. Когда кругом слишком много умных, тоже плохо.

— Вот и я так думаю, что всему мера надобна, — как-то немного двусмысленно проговорил государь, и продолжал уже куда серьёзнее. — Из Синода весточку мне передали, скоро письму разводному быть. Понимаешь, что это означает лично для тебя?

— Понимаю, Пётр Алексеевич, — князь невольно ощутил печаль. — Сестра слишком умна, чтобы даром кормить родственников от казны и тем злить народ. Я догадывался о том.

— И оттого проект свой гилянский затеял?

— Именно. Я не вернусь ко двору, не заслужив сей милости по праву.

— А прочие?

— Прочие поймут сами, они тоже не дураки.

Тяжёлый, почти физически ощутимый взгляд государя сделался теплее.

— Ты изменился, крестник, — сказал он. — Ранее глаз поднять не смел, целые кружева из слов выплетал. На прочих глядел, как на навоз. Теперь, вижу, совсем у нас освоился. Не наглеешь — тоже хорошо. Может, скажешь, что тебя изменило?

— Я учился у всех, кого узнал за этот неполный год, — признался князь. — В том числе и у вас.

— Какой же урок извлёк?

— Гордыня — смертный грех, — с улыбкой, глядя своему крёстному в глаза, ответил альв. — Так уверяет Священное писание. Лично я сделал вывод, что гордыня — мать всех грехов. Вот, пожалуй, то, что изменило меня сильнее всего.

— А. Тут ты прав, — государь с глухим стуком открыл дверцу низенького шкафчика, стоявшего по правую руку. — Россия-матушка из кого хошь грех сей вышибет. До недавней поры думал, что я один такой, с кем она не совладала. Вот, глянь-ка, — он вынул из шкафчика и водрузил на стол плоскодонную немецкую корзинку, плотно уставленную бутылочками и горшочками с привязанными к горлышкам бумажками. — Видишь, чем я жив отныне? Ем по часам, почти одно постное, микстурами по уши заливаюсь. Тошно, а терплю. В молодости нагрешил, теперь отвечаю.

Лицом, голосом, интонацией, да и всем своим видом он сейчас являл собой живую аллегорию отвращения и подспудного гнева. Само собой, в поедании постных кашек вместо хорошо прожаренного куска мяса и питии микстур вместо вина приятного мало. Альв тихо порадовался, что Пётр Алексеевич, побывав на пороге смерти, понял одну простую истину: ему не двадцать пять лет, а пятьдесят два года. В конце мая[2] будет пятьдесят три. Для человека его рода занятий, обладающего такой коллекцией предосудительных привычек и недолеченных болезней, возраст более чем внушительный. Ему действительно придётся всю оставшуюся жизнь сидеть на лекарствах и не допускать даже мысли о нарушении строгого распорядка. Но князь крепко сомневался, что причиной тому была жалость к самому себе.

Поздновато он осознал и другую тонкость, совершенно не знакомую альвам: сейчас Пётр Алексеевич разговаривал с ним не как государь, а как будущий родственник. «Без чинов», значит. Альвы ранее без чинов не обходились. Даже дети Высших беседовали с родителями, стоя на коленях и не смея поднять взгляд. Здесь не так.

Здесь очень многое не так, как они привыкли.

— Тебя Аннушка видеть хотела, — негромко сказал государь. — Где мой кабинетец, помнишь? Там она, с письмами работает. А я задержусь ненадолго.

— Надеюсь, вы скоро присоединитесь к нам.

— Ступай уже, — с коротким смешком проговорил Пётр Алексеевич.

Альву едва удалось скрыть иронию во взгляде: спроваживая гостя в другую дверь, император явно не хотел, чтобы тот видел его следующего посетителя. Что ж, политика — дело сложное и запутанное, а князь Таннарил здесь не настолько свой, чтобы доверять ему безоглядно. Это как раз было понятно. Да и не интересовал князя этот самый визитёр. Куда интереснее было, поступил ли Меншиков именно так, как рассчитывал хитрый альв?

В любом случае это будет известно не ранее завтрашнего утра, а то и позднее. А, стало быть, незачем забивать голову ненужными мыслями. Сестру он любил искренне, с раннего детства, и всегда рад поговорить с ней. Тема для подобного разговора всегда найдётся.

[1] Слово «язвить» в то время имело, помимо смысла «издеваться», ещё и изначальный смысл — «наносить раны». Как телесные, так и душевные.

[2] 9 июня по новому стилю, 30 мая по старому.