18

— Это…куда запутаннее, чем у нас.

Её альвийское высочество, уже прозванная за глаза «ночной императрицей», потёрла пальчиками занывшие виски. Бумаг было множество, сама же вызвалась помочь их разобрать, чтобы император не просиживал за оными до полуночи. Помнится, когда она впервые, принеся любимому чашечку чая с медовым пряником, предложила свою помощь, он, сощурив глаза, поинтересовался: «Так кем ты на самом деле при папеньке своём была, Аннушка?» И получил ответ, который явно не ожидал: мол, есть при тебе один человек, которого никто не любит, Ушаков его фамилия. Вот примерно в его роли и пребывала, иногда совмещая сие занятие с военными походами. Также помнится, Пётр Алексеевич учинил ей форменный допрос. Дал лист бумаги и велел начертать план сражения с армией саксонского короля. Того самого, злосчастного, что альвы, ничего тогда не знавшие о пушках, выиграли дорогой ценой.

— Вот здесь была ставка Августа — нет, не короля, его сына — здесь его фронт, фланги и обоз. Пехота, стрелки и конница. Отец повелел мне командовать конным полком правой руки. Моей задачей был скрытный фланговый рейд и выход в арьергард противника. Пока старшие братья вели воинов в атаку на каре саксонцев, я повела свой полк оврагом, чтобы выйти вот в этот лесок.

— А там вы наткнулись на скрытые батареи.

— Ты сразу догадался, а мы понятия не имели, что такое огнестрельное оружие. Когда мы услышали гром среди ясной погоды, то сначала ничего не поняли. Потом до нас донеслись крики наших воинов, гибнувших на поле боя, а ведь они ещё не могли достигнуть рядов противника. Хвалюсь, я первая сообразила, что мы имеем дело с невиданным оружием, и приказала его уничтожить. Наше появление стало для бомбардиров внезапным, развернуть орудия они не успели, и мы без особенных потерь их перебили. Скрытность манёвра была утеряна, но мы всё же ударили саксонцам во фланг. Они смешали ряды, а в это время один из полков левой руки вырубил бомбардирские команды, обстреливавшие нас с того фланга. Мои братья погибли, но их полки достигли рядов саксонцев. Те долго не сопротивлялись, принц Август бежал, бросив войско… Вот и всё, Петруша. Ничего интересного.

— А личико-то дрогнуло, Аннушка, — государь был наблюдателен, этого у него не отнять. — Что там было?

— Мне в том бою слегка по голове перепало, — криво усмехнувшись, проворчала княжна. — До сих пор стыдно.

Не признаваться же, что перед глазами и сейчас стоит перекошенное, белое, как мел, усатое лицо саксонского офицера, целившегося в неё из двух пистолей разом. Стрелял он в упор, когда меч княжны уже заносился вверх. Раннэиль чудом разминулась со смертью. Пулей сорвало шлем с её головы. Впрочем, саксонец этого не увидел, падая на влажную лесную землю с разрубленной пополам головой. И только когда схлынула горячка боя, альвийская воительница поняла, почему ей всё застит красная пелена… Под волосами до сих пор можно нащупать рубец: это повреждённый пулей налобник шлема пропахал кожу.

С тех пор, впрочем, совместные вечера «беззаконных супругов» мало напоминали модные пасторали со вздохами и охами. По самую макушку зарывшись в бумаги, они до позднего ужина углублялись в дела внутренние и внешнеполитические. После, разумеется, компенсировали. Но и, опомнившись от утех, не могли удержаться от разговоров на политические темы. Княжна была счастлива — впервые за всю свою жизнь. По-настоящему счастлива. Она любила и была любима, и она училась у возлюбленного. Училась всему, что он знал. Это было нелегко. Связи, опутывавшие императорские, королевские и герцогские дворы Европы, были куда сложнее того, с чем приходилось сталкиваться княжне. Политика её родины была проще. Гномы — условные союзники, которым с великим трудом можно было доверять. Орки — искажённые Тьмой сородичи, с ними подолгу соблюдался мир, но войска на границах с их владениями следовало держать в полной боеготовности, дабы не искушать дальнюю родню. Гоблины — безусловные и крайне опасные враги. Люди — добыча. Всё просто, ясно и не меняется тысячелетиями. Не то, что здесь. Сегодня этот король с Петербургом в аккорде, завтра аккорд разрывает и бежит подписывать соглашение с врагом России. А послезавтра новому союзнику в спину бьёт и снова шлёт в Петербург послов. И это ещё самое простое, что может случиться. Иные со всех сторон подачки берут, и никому в итоге не отплачивают делом за содержание. В Турции, вон, какой угодно благоразумный султан может быть, а если найдётся подстрекатель, да подбросит золота янычарам, те начинают бузить и требовать немедленной войны с неверными. Султан вынужден слушаться сих буянов. Когда им снова вожжа под хвост угодит, одному богу ведомо. Словом, перипетии человеческой политики — хорошая причина для головной боли у альвийской княжны.

— Ты об этой писульке, из Гессена? — Пётр, размашисто и коряво наложив резолюцию на некое прошение — княжна явственно разобрала «Не бывать по сему, покуда не заслужит!» — присмотрелся ко вскрытому письму. — Да там и сам чёрт не разберёт, что к чему. Мелочь немецкая. Побирушки вечные. Пользы от них чуть, зато денег у всех просят. А в рот прусскому королю Фридриху-Вильгельму глядят.

— Так что же делать с письмом этим, Петруша?

— Во-он в ту папочку его — и пущай там лежит, пока рак на горе не свистнет.

— Мудрая политика, — негромко рассмеялась Раннэиль. — Если Россия им действительно нужна, напишут снова, а если нет — значит, нет… Но Георг Английский может им дать немного, потребовав взамен послушания.

— Георг Английский скорее удавится, чем нищим родственничкам подаст. Сам у парламента клянчит. Вот Людовик Французский, тот может. Он богат пока что, но с таковой политикой быстро разорится, и в том деле у него будет много помощников… Ты запоминай, Аннушка. Учись, не то съедят.

В последних его словах прозвучала странная нотка, и княжна не сразу поняла, что это — печаль. Задыхаясь от захлестнувшей её волны нежности, Раннэиль вскочила и бросилась ему на шею.

— У нас говорят, — прошептала она, — что истинная любовь — это всегда один путь для двоих. Я не верила… Теперь знаю: это так…

— Послал мне тебя бог на старости лет, уж не ведаю — в утешение или в наказание, — невесело пошутил император, с не меньшей нежностью гладя её по пышным волосам, разметавшимся на спине. — А я не верил, что девица в делах военных и политических сведуща может быть. Видишь, и я у тебя кой-чему научился.

Раннэиль тихо, но счастливо рассмеялась. Такие вспышки взаимной нежности случались у них нередко, и заканчивались всегда одинаково… Первосотворённые были правы. Настоящее счастье всегда в совместном пути. Возможно, именно поэтому они крайне редко, почти никогда не допускали среди своих потомков браки по любви. Ведь пара, соединённая истинным чувством и задавшаяся совместной целью, такого может натворить…

* * *

Для князя Таннарила не было откровением, что людское общество устроено по тем же принципам, что и альвийское. Есть Высшие, есть благородные, есть мастера и есть холопы. По его сугубому мнению, так и должно было быть. Князя до сих пор потрясало другое. Здесь — до появления альвов — не существовало никаких других рас, кроме людей. Но разнообразие самих людей поражало любое воображение. Дело даже не во внешности. Недавно он познакомился с Абрамом Ганнибалом, так у того, страшно сказать, кожа почти чёрная. Дело во внутреннем разнообразии. На родине всё было понятно с первого взгляда. Если гном, значит, толковый горняк и инженер. Если альв, значит, лучше всех разбирается в садоводстве, целительстве и разведении полезных животных. Орки — непревзойдённые кузнецы, а гоблины, в особенности горные — строят дома и крепости прочно, на тысячелетия. Человек в его мире всеми расами почитался существом никчёмным и бездарным. Но здесь люди каким-то образом сочетали в себе как достоинства, так и недостатки всех известных народов.

«Быть может, — думал князь, глядя в окошко кареты на сизый, почти уже весенний снег у обочины, — отец сказал мне не всё? Могло ли так случиться, что наши прежние боги сотворили из людей и прочие расы?»

Люди этого мира были и кузнецами, и пахарями, и инженерами, и воинами, и лекарями, и много кем ещё, в альвийском языке даже слов таких не существовало. Как сказал император, мол, если хорошо поискать, в России на любую потребу человечек сыщется. Не только в России, мысленно уточнял князь, суть сказанного применима к любой достаточно большой территории. Но это правда. Довольно возникнуть спросу на какое-нибудь умение, и быстро находятся искомые умельцы. Было бы желание их найти.

Прочие князья терялись в догадках, а для князя Михаила Таннарила многое уже было ясно.

Иногда восставал со дна души прежний князь Аэгронэль, и утверждал, что всё это вздор, что разум отца помутился на пороге смерти, и самой лучшей политикой было бы продолжение начатого в Германии, пусть и иными методами. Сестру жаль, но было бы весьма соблазнительно использовать её нынешнее положение для усиления собственного влияния во имя… «Во имя чего? — вопрошал себя прежнего князь Михаил. — Во имя провокации всеобщей бесконечной войны людей друг с другом? Подозреваю, что прежде, чем сцепиться насмерть, они окончательно дорежут нас. А затем, навоевавшись, сядут за стол переговоров и подпишут мир, пусть и для того, чтобы приготовиться к следующей войне. Нет. Самая худшая ошибка, какую только можно вообразить — это недооценка противника… союзника… неважно, кого. Наш злейший враг — непомерная гордыня. Вот враг, победа над которым украсила бы любого альва. Увы, не все это понимают».

Карета подскакивала на ухабах и раскачивалась. Снега на дороге после последней оттепели почти не осталось, и полозья сменили на колёса. Но, несмотря на распутицу, путешествующих хватало. В стрельненском трактире, куда он заехал перекусить, оказалось очень мало свободных столов и очень много любопытствующих персон, что, забыв о собственной трапезе, таращились на альва, как на диво дивное. Князь, рассудив, поступил, как ему казалось, наилучшим способом: сделал вид, будто ничего не заметил. Поев и накормив слугу, двинулся дальше.

Вроде бы недалеко до Петербурга, а князь понимал, что с такой скоростью явится туда не раньше вечера. Потому он не торопил Степана, с недавних пор исполнявшего при нём роль доверенного слуги. Солдат с плохо гнущейся ногой, успевший повоевать и со шведами, и с турками, был не из крепостных. Вернее, выслужил вольную в армии. Князь нанял его в Петербурге, когда тот, выйдя в отставку по сугубой негодности к исполнению долга воинского, искал службы для прокормления. Предлагал себя в возницы либо в охрану. Альву, сперва пришедшему в некоторую оторопь от грубого, исчерченного шрамами, почти пугающего лица Степана, понравился его взгляд, умный и цепкий. Этот человек явно умел не только всё подмечать, но и делать правильные выводы. К тому же был невероятно силён и, несмотря на хромоту, весьма ловко обращался с любым оружием. Бороду по солдатской привычке брил наголо, оставляя усы, и волос не стриг. Взятый в армию ещё сопляком, после Нарвы, свою родную деревеньку под Вологдой не навещал и не стремился: мол, кому там нужен увечный, одинокий, убивать привыкший? Какой из него будет работник в доме? Да и забыли его, поди, братцы с сестрицами. Вот и служил он своему нанимателю со всем старанием, как раньше лямку солдатскую тянул. Князю нравилось отсутствие в этом человеке бессловесной рабской покорности, каковая с некоторых пор стала его раздражать в холопах-альвах. Несуетливый, хмурый Степан внушал спокойствие. Он был надёжен, а это альвы умели ценить.

Запах дыма он учуял намного раньше, чем обычно, и был он тоже сильнее и резче обыкновенного. А через некоторое, весьма небольшое время карета стала замедлять ход.

— Тпру! — послышалось сверху.

— Что там, Степан? — князь приоткрыл дверцу — она, в отличие от карет иных вельмож, была застеклена, и высунуться в окошко было решительно невозможно.

— Пожарище, ваше сиятельство, — ответил слуга. — Объехать надо бы.

— Разве дорога завалена или испорчена?

— Нет. Но люди недовольны. Как бы чего со зла не утворили.

Мысленно прикинув объездной путь — назад пару вёрст, потом по ухабам малоезжей дороги — князь подумал, что так и до завтрашнего вечера в город не попадёт. Придётся рискнуть. А злые люди… Вряд ли они злее тех саксонцев, с которыми довелось сражаться.

— Езжай прямо, — приказал он.

— Эх, рисковая вы голова, князь, — проворчал Степан, но приказ исполнил. Солдатская привычка.

А в деревеньке и вправду случилась беда. Пожалуй, худшая из бед, что может постигнуть крестьянина, исключая чуму — большой пожар. Выгорело две трети всех наличных домов, а учитывая, что их и так было не больше сорока… Тонкий слух альва улавливал причитания, ругательства, обрывки фраз, рёв напуганных коровёнок и блеянье коз. Ну, и проклятия, конечно же. Скорой и позорной смерти желали не кому-нибудь, а преображенцам, что изволили по какой-то причине загулять именно в харчевне этой деревеньки. Результат гуляния налицо, виновные, как водилось в таких случаях, сбежали, а местные жители остались без крыши над головой и почти без припасов в самую голодную пору — на пороге весны.

Само собой, богатую карету погорельцы восприняли как вызов, как издевательство над их бедой. Нет, в стёкла дверных окошек не полетели камни и палки, и на пассажира не набросились обозлённые крестьяне с вилами и топорами. Но взгляды были красноречивее некуда. Князю не нужно было напрягать слух, чтобы разобрать: «Ишь, едет, барин эдакий… А нам хоть ложись да помирай…» В который раз он удивился тому, что здешние холопы, в отличие от альвийских, могли выражать недовольство самыми разными способами, вплоть до бунтов. Он знал, что их за это наказывали, и иногда весьма жестоко. Но совершенно искоренить явление никакие наказания не могли.

Иной бы на его месте просто проехал бы эту деревеньку и забыл, поглядывая, как слева проплывают мимо мызы вельмож разного калибра, а справа у дороги то трактирчик, то деревенька, ещё не горевшая. А там и Петербург. Однако князь умел извлекать главное даже из незначительных оговорок. Деревня сгорела из-за гульбы солдат-преображенцев, не так ли? А кто у нас курирует гвардию, помимо самого Петра? Правильно: князь Меншиков. Тот самый, что давно исподволь шпионит за альвийской знатью и пытается использовать её в своих личных целях. И князь Таннарил не упустит случая уколоть этого двуличного человека, давая понять его противникам при дворе, что готов к серьёзному разговору на серьёзную тему. А что для этого требуется? Да самая малость.

Пятеро унылого вида мужиков под началом полусонного типа в ношеном кафтане исполняли обязанности пожарной команды. Вернее, тихо клевали носами от недосыпа, сидя на большой телеге с бочкой, пока их командир вяло выслушивал жалобы крестьянских старшин. Обозревать обугленные остовы избушек он даже не пытался: насмотрелся уже. Пока весть о пожаре достигла Петербурга, пока выслали пожарных, пока они доехали, почти всё и выгорело. И на фоне всего этого уныло-обречённого царства чужеродно смотрелась молодая ухоженная лошадка, впряжённая в пожарную телегу. Пожалуй, она одна не понимала всего трагизма ситуации.

Начальник, говорите? Пожарная команда? Насколько было известно князю, пожарное дело едва ли не во всех странах Европы было поставлено куда хуже, чем на его родине. Россия исключением не была. Русь, что деревянная, что каменная, горела почасту. Но это было бы полбеды, если бы была возможность достаточно быстро устранить последствия пожара. То есть куда-то расселить погорельцев и выдать им хоть скудненький, но паёк на прокормление до будущего урожая. Или переселить на новое место. Но, во-первых, эта конкретная деревенька принадлежала кому-то из царёвых чиновников, во-вторых, тот почти никогда не появлялся в своём владении, а в-третьих, прошение каких-то крестьян на имя губернатора может странствовать по инстанциям месяцами, если не годами. Старший пожарник понимал это лучше всех присутствующих. Собственноручно писаную бумагу он держал неподобающе небрежно, предвидя её печальную судьбу. Вот и отлично.

— Останови, Степан.

Князь легко выскочил из кареты на склизкую дорогу, не пожалев дорогих сапог. Сегодня, готовясь к приёму, он выбрал платье, сшитое по местной моде, и мало чем отличался от какого-нибудь чиновника высокого полёта, из тех, что уже при шпаге. Саму шпагу ему заменял старый добрый узкий меч: альвы презирали местные «зубочистки», ни во что не ставя их боевые качества. Запахнувшись в тёплый плащ, князь подошёл прямиком к телеге. Появление нежданного действующего лица до такой степени изумило всех, что на несколько мгновений вокруг воцарилась тишина. Попросыпались пожарники, на гостя подозрительно воззрилось их начальство, с недоумением глядели четверо стариков — местный поп и трое самых уважаемых глав семей погорелой деревни. Даже лошадь изволила отвлечься от мешка с овсом, подвязанного ей под морду, и принялась с интересом разглядывать чужака.

— Ты, добрый человек, по какому делу? — первым опомнился поп. — Ежели сюда ехал, так милости просим. Ещё не всё сгорело, есть где разместиться. Ежели по любопытству праздному, так оно сейчас невместно будет. Несчастье у нас.

— Вижу, — ответил князь, мысленно улыбнувшись заблуждению Предстоящего, назвавшего его человеком. — Потому не могу проехать мимо и ничем не помочь.

— Помочь, — хмыкнул старшина пожарных. — Оно, конечно, хорошо бы, особливо ежели деньгой.

Старики хмуро переглянулись, и это не укрылось от князя. Ясное дело — мелкая сошка, шишка на ровном месте, а туда же, руки погреть, хоть бы и на чужой беде.

— Ты, душа водяная, помолчал бы, — проскрипел один из стариков, зыркнув на «мелкую сошку». — Не твоя беда, не у тебя голова болеть станет о том, как баб с детишками прокормить… Ты уж прости, барин, — а это уже альву. — Однако ж нам деньга ни к чему. Отберут, вот эти вот… прости меня царица небесная… Ты б лучше словечко за нас замолвил. В Питербурх едешь ведь? Так скажи там, ежели есть рука при дворе: мол, так и так, погорела деревенька Ульянка, да не произволением господним, а по дурости людской, по лихости солдат полка Преображенского. Более ста душ без крова остались. Вот и будет доброе дело.

— Мудрые слова говоришь, дед, — в голосе князя промелькнули уважительные нотки. — О том и хотел я сказать вам. Писали бумагу, или нет?

Прекрасно видел, что писали. Точнее, писала «душа водяная» со слов потерпевших. Но альв не был бы альвом, если бы не устроил небольшой спектакль.

— Мною сие было писано, господин… не знаю, как вас по имени да по батюшке, — важно проговорил пожарник. — Сколько домов погорело, сколько народу обожглось да дыма наглоталось, сколько скотины да кур пропало, сколько хлеба в амбарах. Слава богу, до смерти не угорел никто. Всё писано, как есть.

— Вот и хорошо. Давай мне эту бумагу, — альв требовательным жестом протянул руку.

— Не положено, барин. По долгу службы я обязан отвезти сие в управу, а там уж…

— Сегодня вечером я должен быть на аудиенции у его императорского величества, — с едва заметным нажимом произнёс князь. — Ваша бумага, минуя всяческие управы и прочие инстанции попадёт прямо в руки государя… Впрочем, вы вольны поступать согласно инструкции. В таком случае я доложусь его величеству безо всякой бумаги, но тогда и рвение ваше замечено никак не будет.

Краем глаза он видел, что к ним постепенно подтягиваются местные жители, чутко прислушиваясь к разговору. Решалась их дальнейшая судьба, и они не могли оставаться в стороне.

— А… Простите, барин, — кисловато усмехнулся пожарник. — Самую бумагу выдать не могу, могу лишь копию снять и выдать под расписку… На чьё имя выписать оную, простите?

— На имя князя Таннарила, — с едва заметной насмешкой представился альв.

И тут произошло то, чего он совершенно не ожидал. Для большинства местных обывателей его имя ничего не говорило. Старое сморщенное лицо священника, в отличие от лиц прихожан, озарилось удивлением и любопытством. Поп явно слышал об альвах, и не отказался бы пообщаться с одним из них. Зато начальник пожарной команды расплылся в приторнейшей из улыбочек и прямо-таки маслом растёкся, лебезя и угождая. Видимо, имя Дома Таннарил ему многое сказало. Альв не смог сдержать прорвавшегося презрения… и с удивлением отметил понимание в глазах стариков, так и стоявших, опираясь на корявые палки, подле телеги.

«Эти старики по положению — холопы, — думал князь, когда карета уже вкатывалась на ненадёжные ещё петербургские мостовые. — Но презренная угодливость оказалась свойственна свободному человеку, имеющему мелкий чин. Так кто их них более достоин зваться рабом?»

Он не единожды видел, как извивались в порыве умаслить вышестоящего даже князья империи, и невольно сравнил их с тем человечишкой, который своей мятой треуголкой едва ему грязь с сапог не обмёл. При этом никакой чин, никакое происхождение не помогали определить, склонен человек к подобному угодничеству, или нет.

Как сложно жить в мире людей… Но скоро будет ещё сложнее.