20

Сколько ни приезжал князь в Петербург, каждый раз видел этот город по-новому. То в отливающем серебром свете северного солнца, то в сумерках летней белой ночи, то под косым холодным дождём, то в белой корке утоптанного снега. И каждый раз убеждался, что новая столица России была овеществлённой мечтой русского государя. Притом, мечтой, ещё до конца не исполнившейся. Фасады зданий были хороши, но задние и боковые стены выстроены кое-как. Местами улочки настолько узки, что, случись поблизости давка, быть множеству погибших… Одним словом, здесь был огромный простор для нового строительства. Место, прямо скажем, не самое удачное выбрано. Князь Маэдлин, как знаток всего, что связано с водой — на родине он, собственно, и специализировался на водной магии — утверждал, что город при неблагоприятном стечении обстоятельств будет не раз и не два затоплен. И даже начал составлять проект постройки дамб, долженствующих снизить вероятность наводнений.

Набережные тоже стоило бы облицевать камнем, и не так, как сейчас, на скорую руку, а понадёжнее. А то, вон, кое-где снег сходит вместе с вымосткой. Хорошо, что сапоги добротные, тёплые, не протекают, можно не петлять, обходя лужи, и не прыгать через них, как то делало большинство обывателей. Но смотреть следовало в оба. Кареты — ещё куда ни шло. Их далеко слышно, можно загодя убраться с дороги. Всадники, в особенности курьеры — эти были опаснее, но не для альва с его слухом. Куда большую опасность представляли воришки — класс существ, совершенно не известных в его родном мире. Дома кража редких амулетов и известнейших драгоценных камней была высоким искусством, этим промышляли самые ловкие авантюристы всех цивилизованных рас. Похищения редкостей готовились десятилетиями, и если удавались, то память об этом сохранялась в веках. А вчера он сломал руку тощему оборванцу, нагло сунувшему оную конечность в его карман, и едва не расплющил о стенку приятеля того оборванца, вздумавшего тыкать в альвийского князя какой-то плохо отточенной железкой. Куда катится этот мир… Когда альв рассказал о случившемся Степану, тот покачал головой.

— Разбойнички, князь, — со вздохом сказал слуга. — Тут гляди, не то обчистят и зарежут.

— А что же делает граф Девиер, коему поручено следить за порядком в столице?

— Так ежели всех разбойничков извести, кому надобен полицмейстер?

Помнится, и князь, и слуга посмеялись над этой нехитрой логикой. Но, судя по всему, Степан был прав. Приходилось в прямом смысле держать ухо востро, как бы двусмысленно это ни звучало.

Он ещё дважды виделся с сестрой, и сегодня собирался навестить её снова, прежде чем поехать в Петергоф за семьёй. На торжества по случаю свадьбы цесаревны Анны с герцогом Карлом Голштинским назвали в гости всю знать страны. Званы были и альвийские князья. Несмотря на значение, которое придавал этому событию сам государь, князь Таннарил отнёсся к приглашению без особенного интереса. Прямо скажем, он не ждал ничего хорошего от этого союза. Великая княжна, старшая государева дочь, была кичлива, хоть и неглупа, а её жених в управленческом смысле являл собой жалкое зрелище. Разве что права на шведскую корону имел, и то велик шанс, что король Фредерик, муж королевы Ульрики-Элеоноры, сумеет убедить риксдаг признать наследниками его Гессен-Кассельских родственников. Впрочем, русский император не просто так посылал в Стокгольм кошельки с золотом. Он скупал сенаторов оптом и в розницу, чтобы они не протащили на шведский престол гессенцев. Если ему удастся эта авантюра, то однажды цесаревна Анна может стать шведской королевой, и тогда у её отца будут развязаны руки на юге… Эта комбинация была вполне в духе альвийских Высоких Домов, хоть и рассчитанная на срок короткой человеческой жизни. Князь не дал бы никакой гарантии на то, что дети Карла и Анны будут так же лояльны к России, как отец и мать, и оттого он не был так оптимистичен, как Пётр Алексеевич.

Вероятнее всего, придётся вытерпеть неизбежный бал. Альвы не могли без смеха смотреть на модные придворные танцы. Пляски крестьян в Германии, Польше и России, и то выглядели куда приятнее для альвийского глаза, чем искусственные ужимки нелепо вырядившихся людей. Но у русских есть хорошая пословица: «Со своим уставом в чужой монастырь не ходят».

Ладно, бог с ними. Приглашают — он придёт и приведёт семейство. Хоть какое-то развлечение.

Шум приближения довольно большого конного отряда князь расслышал задолго до того, как упомянутый отряд выехал на набережную. Оборачиваться альв не спешил. Опять солдаты, возможно, гвардия. Ничего интересного. Можно спокойно любоваться хмурым, свинцовой тяжести небом и начавшим темнеть, но ещё крепким невским льдом. В этом неприветливом пейзаже тоже была своя суровая красота, которую стоило сохранить в памяти.

— С дороги!

Нет, это точно не ему. Он никак не может оказаться на пути всадников. Но окрик офицера отвлёк от созерцания. Князь без особенного удовольствия обернулся на шум… и с большим трудом удержался от удивлённого возгласа.

Альвы. Не меньше полутора десятков альвов воинского сословия: усталые, потрёпанные, но по-прежнему сурово-невозмутимые, как и полагалось воинам. В отличие от Высших, они обрезали волосы по плечи и связывали шнурками в хвосты на затылке, что мужчины, что женщины. И выглядели эти воины так, словно только-только отгремела та злосчастная битва с войском саксонского короля. Кольчуги, видневшиеся из-под плащей, у бедра меч, за спиною — лук и стрелы. Хотя, нет, отличие было: почти у каждого имелись седельные кобуры-ольстры с трофейными пистолетами. Нельзя сказать, что князь был потрясён. Нет, он прекрасно знал, что выжившие сородичи, поодиночке и группами, постепенно выбираются в Россию. Но в этом отряде было всего лишь четверо мужчин, остальные — женщины и подростки. Значит, дорога сделалась относительно безопасной, если воины выезжают с семьями. Это хорошо. Это очень хорошо. Чем больше отличных, опытнейших альвийских воинов сейчас приедет сюда, тем прочнее будут позиции как самого князя Таннарила, так и всего народа.

Радость от встречи с сородичами не помешала князю разглядеть зелёные кафтаны и такие же зелёные епанчи драгун, сопровождавших альвов. А также и то, что двое из этих самых драгун тоже были альвами. Что ж, сестра не забыла своих верных воинов: и на службу пристроила, и сразу полезное дело определила — сопровождать земляков до Петербурга, попутно объясняя им, что тут к чему. Разумно. Можно даже сказать, по-альвийски рационально. Прочие драгуны, из числа людей, уже не проявляли интереса к сопровождаемым. Нагляделись в дороге, и теперь желают только одного: добраться до казармы, поесть и завалиться спать. Видимо, близость тарелки с супом и воодушевляла их офицера, недовольно покрикивавшего на зазевавшихся прохожих. Но князь, окинув драгун одним внимательным взглядом, искал иное. И нашёл. Человека в светло-сером плаще и кафтане цивильного покроя. Этот человек просто обязан был присутствовать, или князь плохо изучил Петра Алексеевича. И — более того — лицо этого человека показалось ему смутно знакомым.

Пока альв пытался припомнить, где и когда видел это лицо, человек в сером плаще узрел его самого.

— Князь! — воскликнул он. — Какая удача, князь, что я вас встретил! Думал, придётся нарочно писать вам в Петергоф.

— Приветствую вас, господин титулярный советник, — едва человек заговорил, как память тут же выдала альву и место, и время их былой встречи. Пусть мимолётной, но память у остроухих отличная. — Вижу, вы всё так же заняты благородным делом — сопровождаете моих сородичей на жительство в Петербург.

— Почти всю зиму сидел в Риге безвылазно, — признался чиновник, к явному неудовольствию драгун остановив коня. — А как немного потеплело, альвы будто горох из дырявого мешка посыпались. Ждите, скоро их тут много прибудет. Велено пока размещать в казармах Ингерманландского полка, что на Васильевском острову… Мне бы поговорить с вами, князь. Дело имеется, касаемо ваших сородичей.

— Я остановился в австерии Гертнера, на Мойке, — ответил альв. — Заведение приличное, для состоятельных гостей. Почту за честь видеть вас своим гостем.

— Как только размещу подопечных, приду… Н-но, пошли!

Человек пришпорил коня, и кавалькада проследовала дальше. Но альвийский князь не мог не поприветствовать воинов, благодаря мужеству которых они смогли вывести остатки народа в безопасное место.

— Слава и честь вам, благородные! — громко сказал он на родном языке и склонил голову.

— Благодарим тебя, высокородный! — звонко и гордо ответила старшая из женщин, приложив руку к сердцу и склоняясь в ответ. Судя по изящному завитку татуировки на щеке — мать семьи. У воинов, в отличие от Высших, делами семейства всегда заправляет мать. Ничего удивительного, ведь удел мужчин — сражаться и гибнуть, а кто-то должен растить новых воинов.

Альвы, проезжая мимо князя, молча повторяли поклон старшей. У одной из женщин, совсем молоденькой, при этом распахнулся плащ, и стало заметно, что другой рукой она прижимает к себе плотный продолговатый свёрток. Надо же — сама ещё девчонка, а младенца в дальний путь потащить не побоялась. Или уже в дороге родила? Воительницы, они такие…

Встреча с сородичами взволновала князя, но волнение не заставило забыть о назначенной встрече с господином титулярным советником. Что ж, до визита к сестре ещё много времени, можно посвятить его разговору о деле. Тем более, что если его умозаключения верны, то этот человек — кажется, его зовут Никита Степанович? — в будущем сыграет не последнюю роль в придворных раскладах. При его роде занятий это вполне вероятно.

* * *

— Скромненько вы тут обитаете, князь.

— Никогда не питал слабости к роскоши, Никита Степанович… Не откажите в любезности отобедать со мною. Хозяин предупреждён, сейчас подадут.

— Благодарствую, князь. Сказать по правде, голоден, как собака.

Обед был под стать непритязательной, но чистой и тёплой комнате: скромен, но сытен. Выдав Степану деньгу на прокормление в общем зале, князь остался со своим гостем наедине, и они оба воздали трапезе должное. С набитыми ртами, само собой, не поговоришь, потому беседу отложили до того момента, как хозяин подал бутылку вина. Как водится, пыльную и в паутине, долженствующей подчеркнуть благородную старость напитка.

— Я не знаю, где Гертнер нашёл у себя столько пыли, но паутина наверняка свежая, только что из погреба, — не без юмора заметил альв, когда хозяин удалился. — Уловки местных содержателей гостевых домов я уже изучил.

— Вино-то хоть хорошее? — усмехнулся гость.

— Бог его знает, Никита Степанович. Не пробовал.

Бутылка была откупорена, розовое содержимое разлито по кружкам — экономный хозяин бокалов не держал — и испробовано.

— Мадьярское, — с видом знатока заключил Кузнецов. — Токай. Не самое плохое винцо. Могли и какую-нибудь дешёвую кислятину подсунуть, а то и хуже — подкрашенное ягодным соком хлебное вино пополам с водой.

— В самом деле? — князь насмешливо изогнул бровь. — В таком случае постараюсь избегать заказывать вино в подобных заведениях.

— Да уж, мало где у нас ещё порядок есть… — вздохнул гость, допив свою порцию. — Работы — непочатый край. Не токмо нам — детям-внукам хватит, и правнукам останется… Я, собственно, для того и хотел искать встречи с вами, князь. Потому и вызвался сопроводить первых прибывших. Прочих велено покуда размещать в Риге. И, по слухам, их там чуть менее полка набраться может, вместе с бабами и ребятишками. А обычаев ваших никто не знает.

— Я видел среди драгун знакомых мне воинов, — напомнил альв.

— Это верно, — согласился чиновник. — Только они не очень-то распространяются насчёт ваших обычаев. Так и до неприятностей недалеко. Кто-то кому-то что-то по незнанию сделает обидное, и начнётся. Я сего избежать хочу.

— Что я должен сделать, Никита Степанович? Описать обычаи воинов моего народа или приказать тому же Илвару открыться вам?

— Уж лучше второе, князь. Илвара я ещё могу таскать за собою, вас же… — заметив ироничную улыбку альва, господин титулярный советник развёл руками. — Второй вопрос, с позволения вашей светлости — кто из ваших мог бы встречать приезжих здесь, в Петербурге? Я говорю о знатных персонах, коих воины станут слушать наверняка.

— Никого лучше князя Энвенара я не знаю. Он должен прибыть к венчанию цесаревны Анны, тогда и поговорю с ним.

— Как быстро вы всё решили, князь, — усмехнулся чиновник. — Не то, что наши. Пока до дела дойдут, да пока душу наизнанку вывернут, ожидая неизвестно чего, дело само решится.

— Речь идёт о благе и моего, и вашего народа, такие вопросы не следует затягивать или, упаси бог, искать выгоды, — заметил князь, прислушиваясь к шуму на улице. — И сестра моя так же считает. Кстати, она упоминала вас недавно.

— Надеюсь, не ругательно? — господин Кузнецов улыбнулся. — Я, как мог, старался удержать её и её спутников от необдуманных поступков.

— Сестра вам весьма признательна за это, Никита Степанович. Через два часа я должен увидеться с нею. Что ей передать от вашего имени?

— Не стоит утруждать себя, князь, — отмахнулся Кузнецов. — Я исполнял свой долг, и мне показалось, что ваша сестрица это прекрасно поняла.

— Вот об этом уже я бы хотел переговорить с вами подробнее.

— Простите?..

— О долге, Никита Степанович. Ну, раз уж нас свёл случай, то почему бы им не воспользоваться… ко всеобщему благу наших народов? — тонко улыбнулся князь, откинувшись на спинку резного кресла — немыслимой роскоши, предмета гордости хозяина австерии, предоставляемого лишь самым респектабельным постояльцам. — Я, Никита Степанович, не просто так вспомнил о сестре. Она, покрутившись среди высшего света, видите ли, имеет некие основания полагать, будто вашего начальника зовут вовсе не Гаврила Иванович.

— Право же, не понимаю, о чём вы, князь, — удивление чиновника было вполне искренним.

— О слове и деле государевом, сударь мой.

— А вот с этими словами у нас не шутят, ваша светлость, — нахмурился Кузнецов. — Страшные они, эти слова.

— Я, Никита Степанович, вовсе не шучу. Более того, я склонен доверять чутью сестры, которая при нашем покойном батюшке была хранительницей Мира и Покоя. Да, да, не удивляйтесь. Мы не страдаем предрассудками насчёт женского ума.

— Не буду прикидываться, будто не понял, к чему вы клоните, князь, но, право же, вы ошиблись. Я в действительности состою на службе в канцелярии Иностранных дел, это вам подтвердит кто угодно. К Тайной канцелярии, не к ночи она будь помянута, я не имею отношения. Не лежит душа к заплечным делам, к коим так пристрастен господин Ушаков.

— А я ни слова не сказал о заплечных делах, Никита Степанович.

— Тогда, простите, я вновь не понимаю, о чём вы.

— О тех делах, что решаются тайно, но без мясницких забав, — тонкое лицо альва передёрнула гримаса отвращения. — На дыбе хорошо получать признания, зачастую ложные, а сестра в своё время обучилась искусству отыскивать правдивые сведения. Надеюсь, мне не нужно пояснять разницу между этими понятиями?

— Разница существенна, согласен. Но при чём здесь я?

— Сестра считает, — раздельно проговорил князь, — что, помимо Тайной канцелярии, которой здесь детишек пугают, государем негласно учреждена ещё одна служба, именно для розыска истины, а не голов для плахи. Что людей тех немного, и подчинены они напрямую Петру Алексеевичу.

— Да, будь такая служба, скольких бед бы удалось избежать, — невесело усмехнулся Кузнецов.

— Хорошо, я согласен считать сию службу чисто умозрительной, — кивнул альв. — В таком случае могли бы вы предположить — всего лишь предположить — что бы делали эти люди, будь они реальностью, в настоящее время, когда вопрос с престолонаследием ещё не решён, а иные знатные персоны, возбуждённые недавней болезнью государя, начали помышлять о смене династии?

— Полагаю, будь такая служба при Петре Алексеевиче, помянутым знатным персонам пришлось бы даже спать с открытыми глазами и бояться каждого шороха, — предположил, как его и просили, Кузнецов. — Но так как мы условились, что тайная служба при государе суть умозрительна, то знатные персоны сии ведут себя крайне неосторожно. Притом настолько, что даже Ушаков что-то заподозрил… Позволите вопрос, князь?

— Извольте, Никита Степанович.

— Будь у вас подобная служба, что бы вы сами делали в такой обстановке?

— О том, простите, лучше спрашивать у моей сестры. Это она раскрывала заговоры против отца, а я, младший сын, всего лишь правил маленькой дальней провинцией нашего государства. Хотите, я устрою вам встречу? Согласитесь, это неплохая мысль — насчёт той самой умозрительной службы. Именно сестра может найти аргументы, которые позволят склонить государя к решению…сделать эту умозрительную службу реальной. Чтобы некие знатные персоны впредь опасались устраивать заговоры против престола.

— Не будет ли это несколько бестактно? Ведь государь, насколько мне известно, ценит в вашей сестре не только ум.

— Полагаю, беседа в присутствии родного брата вряд ли может считаться предосудительной… И наконец, Никита Степанович, можно ещё один вопрос?

— Сделайте милость, князь.

— Вы в самом деле хотели встретиться со мной только по поводу моих сородичей, или была иная причина?

— Вы удивитесь, ваша светлость: именно по поводу альвов я и желал с вами поговорить. Ничего более.

— Похоже, это наша особенность — всё усложнять, — негромко рассмеялся князь. — Иногда всё бывает до неприличия просто.

— Это Россия, князь, — ответил кузнецов — без всякого намёка на улыбку. — Здесь не привыкли чересчур усложнять, полагаются на волю божию. Так и живём.

Два умника, человек и альв, прекрасно друг друга поняли.

* * *

…в день седьмого марта сего года состоится, о чём с радостию Вас извещаем и желаем видеть Вас в тот день на празднестве сем…

Почерк у княжны всегда был красивым, вот с русской грамотой дело пока обстояло не блестяще. Оттого, опасаясь ошибок, она писала медленно и аккуратно. Оттого же так неспешно продвигалась работа — перебеливание пригласительных писем для иностранных посланников. Она освободила от этой заботы Макарова, передоверив ему проверку счетов, то есть то, в чём княжна не разбиралась. Зато письма послам следовало составлять с учётом политической обстановки и личных качеств самих дипломатов. Фон Мардефельд, к примеру, любил краткость и чёткость изложения, хотя сам грешил дурным стилем. Кампредон, напротив, приходил в восторг от изящных словесных оборотов. Шведу стоило писать сухо, без изысков, а саксонцу и датчанину — довольно тепло, почти по-дружески. И так далее.

Работа именно для неё.

В этих почти не заметных постороннему глазу тонкостях политической жизни княжна чувствовала себя как рыба в воде. Сложности и хитросплетения невидимых придворных течений пугали её только поначалу. После разобралась, а разобравшись, поняла, что нет особенной разницы между двором Дома Таннарил и таковым же двором Дома Романовых. И, хотя иной раз скучала по лесной вольнице, по яростной битве — что поделаешь, раз Высшая уродилась воином — но счастлива была именно сейчас, возясь с бумагами и делая выводы из полученных сведений.

Не сама по себе она была счастлива, а — ради него.

Пока Пётр Алексеевич подобно шквальному ветру носился по городу, отдавая распоряжения, хваля и гневаясь, раздавая награды и пинки, его «ночная императрица» взвалила на себя большую часть канцелярской работы. Ему оставалось по возвращении только прочесть, и либо одобрить, либо отвергнуть. Хотя, сказать по правде, отвергал нечасто: воистину, в княжне Таннарил он нашёл единомышленника, а не просто красивую женщину, с которой можно приятно провести свободное время. Потому беззаконная царица жила в апартаментах императора и фактически делила с ним частицу власти, в то время как царица законная, покинутая всеми, ютилась в самых дальних комнатах.

Княжна уже знала о скором решении вопроса о разводе. Сперва приметила, как сделались приторно-любезными явно ненавидевшие её Долгорукие и Голицыны, а затем деликатно напросилась на исповедь у приехавшего в Петербург владыки Феодосия. И там, соблюдя все необходимые предписания веры, превратила исповедь в доверительную беседу. Владыко удостоверился, что не будет ему никаких помех со стороны этой принцессы, а альвийка исподволь вытянула из пожилого Предстоящего нужные сведения. Итак, её плану суждено сбыться, хоть и не так, как было задумано вначале. Всё-таки у жены и впрямь свободы поменьше, чем у фаворитки. Но до венчания дочери государь с опубликованием манифестов решил подождать. Более того: передал опальной супруге повеление непременно быть на церемонии во всех регалиях, дабы соблюсти приличия. Княжна полагала это издевательством по отношению к женщине, которая была матерью его детей, но разумно держала сие мнение при себе. Знала, как легко вывести Петра Алексеевича из себя, ударив по больному месту, и как тяжело потом привести его в чувство.

Были, были темы, коих в присутствии её возлюбленного лучше было не поминать. К таковым относились не только отношения с законной женой, но и история с его старшим сыном. Раннэиль пришлось стороной, полунамёками да обиняками, вызнавать подробности, а после нашла среди старых тайных бумаг допросные листы, писаные рукой Петра Толстого. Слава богу, хватило ума спрятать их на прежнее место, сделав вид, будто не читала. Да, государь уморил в тюрьме — а фактически казнил — подданного-заговорщика. Но отец по сей день не мог себе простить… чего? Того, что не смог воспитать достойного сына? Или того, что пришлось погубить родного человека во имя государственных интересов? Бог весть. И это осознание вины делало Петра совершенно невменяемым, стоило кому-то при нём упомянуть о царевиче Алексее. Самолично видеть его в таком состоянии княжне не довелось, но наслушалась от бывалых людей.

От мыслей о былых грехах государя она перешла к мыслям о своих…прежних делах. Там тоже хватало эпизодов, о коих лучше не вспоминать. Чего стоило полное подчинение Дома Атанаэль, в котором она, будучи лучшей подругой дочерей помянутого властителя, сыграла ключевую роль. До сих пор вспоминаются пустые, страшные в своей бессмысленности глаза былых подружек, обращённых в холопки и лишившихся великолепных кос. А ведь девчонки оказались виновны лишь в том, что были дочерьми своего отца, вздумавшего умышлять против Дома Таннарил. Где они теперь?.. И что княжна Раннэиль сделает с тем, кто по злому умыслу или по глупости посмеет упомянуть о них?

Шорох за неплотно прикрытой, будь неладен криворукий плотник, дверью был тихим, на грани слышимости. Макаров? Нет, господин кабинет-секретарь, давно управившись с порученными делами, откланялся и убрался в свою комнату. Мышь, решившая полакомиться государственными секретами, писаными на вкусной бумаге? Тоже нет, шуршала ткань, словно некто, не желавший быть услышанным, тихонечко семенил по комнате, то ли босиком, то ли в мягкой обуви… Привычка воина — всегда держать на расстоянии вытянутой руки какое-нибудь оружие. Сейчас при княжне был длинный боевой кинжал, упрятанный под столешницу. Если некто, шуршавший тканью, замыслил недоброе, несдобровать ему самому.

И, кстати, куда смотрела охрана у дверей?

Стоп. Если охрана спокойно пропустила этого человека, значит, «некто» имеет над ними какую-то власть. Или настолько привычен, что не вызывает подозрений: к примеру, старый проверенный слуга. Но старым проверенным слугам нет нужды красться к двери «кабинетца», они и так вдоволь нагляделись на метрессу-альвийку.

Что, чёрт подери, происходит?

Усердно делая вид, будто полностью погружена в бумажную работу, княжна вся обратилась в слух. Шорох ненадолго сделался громче, а затем затих. Но сквознячок, тянувший сквозь проклятую дверь, донёс запах.

Запах цветочных духов, в частности, лаванды.

Это, насколько знала княжна, был любимый аромат императрицы. Понятно, почему гвардейцы на карауле не посмели её задержать. Не было у них такого приказа.

Вот как. Пришла поглядеть на разлучницу. Забыла, что вскрывшаяся история с Виллимом Монсом случилась до того, как Раннэиль появилась в пределах Российской империи. Ну, ну. Пусть поглядит, если хочет. Главное — не подать и виду, что её уловка обнаружена.

Странное это было ощущение — словно что-то упустила, не придала значение какой-то мелочи. Знала ведь, что мелочей не бывает, но никак не могла сообразить, что именно не давало покоя. И только когда за дверью послышался знакомый шорох, постепенно удалявшийся в сторону двери, княжна сообразила: запах. Всё тот же запах. К лаванде примешивалось что-то ещё, однозначно тревожное, но пока ещё не распознанное. Мысль об этом не давала ей покоя, мешала дописать очередное письмо очередному дипломату. Сосредоточившись, Раннэиль всё-таки завершила вежливейшее приглашение послу цесарскому, а когда уже стряхивала песок в коробку, до неё дошло.

Альвийка едва не треснула себя по лбу: идиотка. Воительница никчёмная, не способная распознать запах отравы. Растительные яды, которыми всю свою историю пользовались альвы, пахли не так. Зато минеральные, бывшие в ходу у гномов… Много веков прошло с тех пор, как ей пришлось расследовать убийство посланника гномьего царя. Пришлось повозиться, пока вышла на след отравителя, скрывавшегося в свите самого посланника и являвшегося ставленником царского брата, противника союза с Домом Таннарил. Помнится, знатного гнома отравили солью ртути.

Запах был тот же, разве что сильнее, чем сейчас.

Зачем кому-то травить императрицу, которой всё равно скоро суждено покинуть двор и мир, поселившись в монастыре? Её влияние на государственные дела равно нулю, её смерть ровным счётом ничего не изменит…

А так ли это? Ртутные соли люди используют в качестве сильнодействующих снадобий, но всё дело в их количестве, не так ли? И даже малые дозы довольно вредны. Если Екатерину медленно травят ртутной солью, то признаки отравления будут явными. Значит, где убийство, там нужно искать убийцу. А кто не так давно прославился своими познаниями в фармакопее, если не альвийские дамы? На кого первого пальцем укажут?

Мысленно произнеся очень-очень нехорошее слово, почерпнутое из лексикона Петра Алексеевича, похолодевшая княжна схватила лист бумаги и торопливо набросала несколько строчек. Запечатала, и хотела уже кликнуть курьера, но, подумав, написала ещё одну записку. Едва успела приложить перстенёк к застывающей сургучной печати, как в коридоре послышались голоса, а несколько секунд спустя в приёмную вошли, судя по звуку шагов, двое. Нужно было выходить, встречать, кто бы это ни был.

Слава богу людей, это был брат. А с ним ещё человек, которого, признаться, княжна увидеть не ожидала, но его появление сочла хорошим знаком.

— Господин Кузнецов, — любезно улыбнулась она, вначале поприветствовав брата. — Рада вас видеть. Говорят, вы по-прежнему обретаетесь в Риге, устраивая быт моих сородичей?

— Как видите, княжна, — господин титулярный советник тоже был сама любезность. — Дело как будто бы несложное, а головной боли хватает. Хлебну я лиха с альвами, — рассмеялся он.

— С нами всегда непросто, — согласилась Раннэиль. — Я тогда, в Петергофе, была слишком угнетена предчувствием беды, и не выразила вам свою признательность. Без вас наш путь был бы далеко не так гладок. Примите же мою искреннюю благодарность.

— Право же, не стоит, княжна. Я уже говорил вашему брату, и повторю снова, что всего лишь выполнял свой долг.

— И он же, долг, свёл нас сегодня на набережной, — чуть напевно проговорил брат. — Сколь ни мимолётна была та встреча в Петергофе, тем не менее, мы узнали друг друга. После встретились за обеденным столом и весьма содержательно побеседовали.

У братишки было странноватое выражение лица. Давно Раннэиль не видела его таким. Аэгронэль на языке мимики явственно говорил сестре: мол, при нём можешь говорить о делах свободно.

Вот, значит, как. Это удача, большая удача.

— Простите, господин Кузнецов, — мило улыбнулась Раннэиль, окинув человека быстрым оценивающим взглядом: не ошибся ли братишка. — У меня есть личная просьба к брату, но попрошу также и вашей помощи.

— Всё, что в моих силах.

Показалось?

Нет, не показалось — при всей демонстрируемой любезности эти слова насторожили господина титулярного советника. То ли братец так расписал её в застольной беседе, то ли тот сам догадался, что любовница императора, не чуждая ведению государевых бумаг, вряд ли попросит его сбегать в лавочку за румянами.

— Одну минутку, я сейчас.

В самом деле, долго ли заскочить в «кабинетец», схватить со стола два запечатанных письмеца и вернуться. Но княжна была уверена, что за эти несколько мгновений мужчины успели обменяться недоумёнными взглядами.

— Ты едешь в Петергоф, — в присутствии русских она всегда говорила с братом по-русски. — Прошу, отвези это матушке, но только срочно. Дело важное.

— Пётр Алексеевич?.. — забеспокоился брат.

— Нет, с ним всё в порядке, насколько это возможно. Но пусть матушка воспользуется приглашением и осмотрит… одного человека. Это действительно очень важно… Братик, когда я беспокоила тебя по пустякам?

— Никогда, — согласился Аэгронэль, пряча письмо за пазуху. — Хотя, признаться, я до сих пор не понимаю, к чему такая спешка?.. Хорошо, Нэ, я не буду больше задавать лишних вопросов.

— Зато вопрос имеется у меня, — проговорил Кузнецов. — Я-то здесь при чём?

— При том, что вы бы очень помогли мне, разузнав одну вещь, — учтиво ответила ему Раннэиль. — Есть причины, по которым я не могу сейчас напрямую выспрашивать знающих людей или искать соответствующие книги. Тем более, что я совершенно не знаю латыни. Но вы меня очень обяжете, если наведёте справки касаемо лечения ртутной солью. Какие дозы врачи считают относительно безвредными для больного, а какие — нет?

— Позвольте, но разве вы не…

— Увы, я «не», — с невесёлой полуулыбкой проговорила княжна. — Так сложилось, что я посвятила жизнь войне и двору, а не целительству, и потому мало что смыслю в лекарствах. Но мне кажется, что некто, смыслящий в оных куда лучше меня, задумал недоброе.

Взгляд человека сделался острым и холодным, как альвийский меч.

— А теперь, ваше высочество, — негромко сказал он, — я бы попросил вас изложить дело поподробнее.

— С превеликой охотой, господин Кузнецов, — княжна чуть приопустила веки, чтобы гость не заметил победного огонька в глазах. — Но только если буду уверена, что вы обладаете достаточными полномочиями, чтобы быть в курсе подобных дел. Ведь речь идёт о ближнем круге государя.

На несколько секунд в приёмной повисла напряжённая тишина, разлетевшаяся вдребезги от громкого, заразительного смеха господина титулярного советника.

— Эк я попался-то, — сказал он, отсмеявшись. — А поделом. Забыл, с кем имею дело.

— Я же говорила, с нами всегда непросто, — мило улыбнулась княжна. — Итак, я не ошиблась в своих предположениях? Разумеется, если брат вам не сказал, я могу изложить.

— Ваше высочество, давайте всё же условимся, что не станем называть здесь никаких имён и излагать какие-либо предположения, касаемые моей персоны, — самым учтивым тоном проговорил Никита Степанович. — Скажу лишь одно: вы недалеки от истины. Этого довольно?

— Для меня — да.

— В таком случае я готов вас выслушать.

— Извольте, — княжна жестом радушной хозяйки указала на стулья. — Давайте присядем. Хоть разговор предстоит и недолгий, но у вас есть хорошая поговорка: «В ногах правды нет»… Но прежде, чем я начну, хочу дать кое-какие пояснения относительно наших особенностей. Видите ли, у нас, альвов, весьма острый слух и такое же обоняние…

* * *

Рассказ и вправду вышел недолгим, но подробным.

Принцесса за то время, пока он её не видел, расцвела. Приоделась, подкормилась, отдохнула, и стала похожа на родовитую даму, а не на разбойницу с большой дороги. Хороша. Имей он хоть кусочек сердца, мог бы и попасться в эту ловушку. Но так как всю жизнь служил отечеству по своему разумению, задвинув сердце в самый дальний и пыльный угол, то дама сия вызывала у него лишь уважение. Зато в эту прелестную западню мгновенно попался не кто-нибудь, а сам император. Ему, впрочем, немного и надо было. Достаточно мелькнуть в пределах досягаемости смазливой мордашке, чтобы Пётр Алексеевич в очередной раз увлёкся. Но чтобы он допускал метрессу до своих бумаг, чтобы посылал вернейшего человека собирать подробные сведения о её родне, о настроениях среди ушастого народца, да вызнавать, не интересуется ли кто-то ещё альвами вообще и этой дамой в частности — такого Никита Степанович припомнить не мог.

Но постепенно из слов альвийки вырисовывалась страшноватая картина. В особенности если наложить её сведения на то, что он уже знал. Значит, заговорщики, проведав о грядущем письме из Синода, решили ускорить события. Хотели бы просто избавиться от Екатерины — дождались бы ссылки в монастырь, а там можно и яду подсыпать, никто не пикнет. Нет, удар наносят сразу по двум женщинам. Убить одну и взвалить вину на другую. Цель в таком случае очевидна: в отсутствие сына и завещания престол перейдёт к внуку государя. К сопляку, по которому уже сейчас видно, что там умишка немного. Трущийся около мальчишки Ванька Долгоруков наводил на определённые и совершенно безрадостные мысли касаемо будущности правления Петра Второго[1]. Здесь расчёт идёт уже на подорванное здоровье императора, и что эта история, если ей суждено всплыть во всей неприглядности, окончательно его добьёт. Без всякого яда. А впавшие в немилость альвы уже не смогут прийти ему на помощь.

В этом плане Никита Степанович видел и слабые места. Заговорщики торопятся — это раз. Не принимают во внимание личность намеченной в жертву принцессы, вероятно, считая её просто красивой куклой — это два. И, наконец, совершенно не имеют понятия о том, что гневливый и вздорный человек — это только часть Петра Алексеевича. Другая его часть обладала редким прилежанием к труду и пониманием хотя бы направления, в коем должна двигаться Россия. Но была и третья часть, тайная. Та, что на шестом десятке прожитых лет наконец научилась мыслить холодно и рассудочно, невзирая ни на что. Именно этот Пётр, трезво-расчётливый, как и полагалось быть истинному государю, выделил среди подчинённых графа Головкина некоего неприметного титулярного советника. Почему именно его? И почему его одного? Неведомо. А в том, что на этой особой службе он такой один, Кузнецов знал совершенно точно.

«Отныне никто тебе не указ в делах сих, кроме меня. Никто!»

Здесь заговорщики просчитались особо. Они не ждали, что император начнёт пересоздавать Тайную канцелярию с пустого места, в тени, оставив ведомство Толстого и Ушакова на виду, яко пугало для самых глупых. Государь обязан ведать истину, а какова истина, проистекающая от пытошных дел, то даже последнему дураку ведомо. Любого на дыбу подыми, сознается и в том, что делал, и в том, чего не делал, и в том, что даже в страшном сне никому присниться не могло.

А альвы-то каковы, а? Братец с сестрицей раскололи его в два счёта. Значит, правда, что они там у себя в подобных делах за тыщи лет поднаторели. Вот и углядели своего. Выходит, с этого дня он уже не один на особой государевой службе? Так, что ли?

Судя по тому, как спокойно держалась во время разговора принцесса, и как задумчив был её братец — да.

— Насчёт дел лекарских я разузнаю, — сказал он, обдумав услышанное. — За сие беспокоиться вам более не след. Однако и от вашего высочества я теперь жду сведений, до коих мне при иных обстоятельствах не было бы доступа.

— За Петром Алексеевичем шпионить не стану, уж извините, — иронично усмехнулась принцесса. — Это было бы слишком, даже для меня. Но за окружением его буду следить в оба глаза и делать выводы.

— А знает ли государь то, что знаете вы? — неожиданно поинтересовался альвийский князь.

— Знает, — кивнул Кузнецов. — Заговорщики не первый день шушукаются, а я примечаю. Не знает пока лишь того, что я сейчас от её высочества услышал.

— Тогда будет уместнее, если о том ему сестра расскажет. Иначе у государя могут возникнуть вопросы относительно того, как вы добыли эти сведения.

— Да уж, как бы голову не оторвал, — без особой радости проговорил Никита Степанович. — На действия при самом дворе я от него приказа не получал.

— Значит, я беру это на себя, — мелодичным голоском пропела альвийка. — Уж как-нибудь уговорю Петра Алексеевича на то, чтобы…вы более не тянули эту лямку в одиночку. Мой опыт при дворе батюшки может оказаться небесполезен.

О том, каким образом она станет уговаривать Петра Алексеевича, Кузнецов предпочёл не думать. Не хватало ещё скорчить понимающую рожу и тем её оскорбить, высокородную. Эх, бабы, бабы…

— Уговорите ли, ваше высочество? — усомнился он, однако. — Государь наш не из покладистых, может и воспретить.

— Значит, быть у нас первой ссоре, — заметила она тем же тоном, что и прежде. — Мы не в игры играем, а серьёзное дело делаем, согласитесь, господин Кузнецов. Здесь не уместны какие-либо предрассудки.

— Может, и не уместны, но с их наличием вам считаться придётся.

— Именно. И я намерена обратить эту слабость в силу. Если от меня не ждут чего-то…особенного, следовательно, они уже совершили ошибку, эти ваши заговорщики.

— Ну, раз уж на то пошло, то, быть может, вы назовёте их имена? — уже почти без иронии спросил Кузнецов.

Альвийка на несколько секунд задумалась, подперев подбородок тонкими пальчиками, даже глазищи свои зелёные прищурила.

— Это знатные персоны, — сказала она, подытожив свои размышления. — Достаточно родовитые, чтобы их не задвинули без веского предлога в глушь, но недостаточно полезные державе, чтобы их продвигали на первые места. Если же так случится, что у Петра Алексеевича появится сын, они потеряют всякую надежду на скорое возвышение. Их единственная возможность — Петруша, наследник. Посему ключевой фигурой заговора я полагаю Алексея Долгорукова — ведь это его сын состоит в фаворе у мальчика.

— Как и ваш племянник, — напомнил господин титулярный советник.

— Если меня обвинят в убийстве императрицы, опала коснётся всего моего народа. Нет, Никита Степанович. Латыни, быть может, я не постигла, но отдельные изречения уже ведаю. Есть среди них и такое: quo prodest. Ищи того, кому выгодно.

А этой принцессе палец в рот не клади, всю руку откусит. Зная о заговоре только самое общее, сходу назвала имя главного злодея. Наблюдательна, ум цепкий и недобрый, а рука к мечу привычна. Что ж у альвов за мир такой, если иному среди них не выжить?

— Будь моя воля, я бы вас на службу взял, — в голосе Никиты Степановича не было даже тени иронии. — Но всё в руках государевых. Согласится приставить вас к настоящему делу — так тому и быть. Нет — не обессудьте.

Тонкая, задумчивая, одинаковая улыбка озарила лица брата и сестры.

— В последнее время я что-то стал чувствовать себя совсем как дома, — весело проговорил князь альвийский. — Даже не знаю, огорчаться мне, или радоваться.

Ответить ему никто не успел. Сперва в коридоре раздались быстрые шаги, затем явившегося окликнула охрана, тот, само собой, ответил. Судя по тому, как невозмутимо, даже немного отстранённо держалась принцесса, всё шло своим чередом.

Курьеры к Петру Алексеевичу всегда вваливались, как к себе домой, запыхавшиеся, краснолицые. Будто не верхами добирались, а бегом на своих двоих. Хоть и было такое привычно, но Кузнецову это не нравилось. Захоти он убить хоть императора, хоть кого угодно из высшего света, курьер — самое лучшее прикрытие. Они привычны, почти безлики и вездесущи. Придавить настоящего где-нибудь, в его платьишко переодеться, сумку на плечо, и вперёд, делать своё чёрное дело. Ни с кем он, правда, этой мыслью не делился, да и случая не было. Но если всё сложится удачно, то курьерскую службу немного переиначит. Не будут эти ребятки вламываться в кабинет государев, грязными сапогами топоча, как сей бравый парень, а станут сдавать бумаги особому офицеру под роспись. Мороки больше, зато головной боли меньше.

Принцессу курьер, видимо, знал давно. Если он и удивился, застав у неё гостей, то не подал виду. Выложил несколько наскоро запечатанных писем и небольшой кожаный тубус на стол кабинет-секретаря, а затем, не особенно церемонясь, протянул альвийке сложенную в несколько раз цидулку[2].

— Велено лично в руки передать, — сказал он, с какой-то странной весёлостью взглянув на княжну.

Та не стала переспрашивать, кем велено. Либо догадалась, либо знала. Читая сие, в лице не переменилась — что значит воспитание! — но ушки, выглядывавшие из-под густых золотистых волос, порозовели.

— Сейчас ответ напишу, — проговорила она, легко поднявшись.

Ответ её был так же короток, как и послание… впрочем, Никита Степанович и так бы догадался, чьё. И что в том послании было, угадал, и что в ответном писано, тоже понял.

— Отнеси-ка, братец, сие…сам знаешь, кому, — с милой улыбкой проговорила княжна, подавая курьеру сложенный листок. — И прости, что гоняем тебя весь день, — добавила она, другой рукой протянув ему серебряную полтину.

— Благодарствую, матушка, — курьер, пряча письмецо в сумку, а монетку в карман. На его лице явственно читалось, что, дескать, служба почётная, однако лишняя денежка вовсе не помешает. — Да я с радостью, чего уж там…

— Всякий раз, когда он называет меня матушкой, чувствую себя попадьей, — не без иронии заметила принцесса, запахиваясь в тонкую кружевную накидку и задумчиво наблюдая в окно, как отъезжает курьер. — Даже как-то неловко становится.

— Если Пётр Алексеевич с курьером бумаги отправил, значит, не скоро будет, — предположил её братец.

— Скоро, — ответила ему сестрица. — Не спрашивай, почему. Просто…знаю это, и всё. Если хочешь с ним поговорить…

— Пожалуй, не стану злоупотреблять доверием государя.

От того, как двигались альвы — изящно, легко, неслышно — начинала заедать зависть. Плохо. Такие мелочи надобно помнить, но до сердца не допускать… Итак, раз братец уходит, и ему самому засиживаться не след. С принцессой бы ещё поговорить, да положение у неё…особое. Чуть что не так, и от подозрений не отмыться. Придётся подождать. Если она своего добьётся, то как бы ещё государь не поставил её начальствовать над новой службой — опыта-то, почитай, не одна тыща лет. Голова у неё основательная, а в таком деле, имея правильную голову на плечах, и баба управиться может.

— У вас было два письма, ваше высочество, — напомнил он альвийке, когда князь уже собрался выйти за порог. — Могу ли я полюбопытствовать, отчего вы отдали брату только одно?

— Второе было вам, — проговорила княжна — не голосок, а колокольчики серебряные. — А вы и без письма теперь всё знаете. Я счастлива, что между нами не возникло недоразумений, Никита Степанович. Смею надеяться, что смогу послужить своему новому отечеству так же, как и вы.

Она и впрямь здесь освоилась. Ручку для целования подаёт, словно всю жизнь провела при дворе петербургском. И не сказать, что сейчас сия церемония была ныне Кузнецову неприятна. Не в том даже дело, что женщина красоты неимоверной, прямо-таки нелюдской, а в том, что, в отличие от иных царедворцев, она с ним одного поля ягода.

Будет дело.

[1] В реальной истории эти опасения вполне оправдались.

[2] Записку