Можно утверждать, что механизмы, необходимые для изменения и повышения производительности сельского хозяйства, возникают в городах. Но чтобы полностью осознать, в какой мере этот процесс служит моделью развития всей экономики, мы должны признать, что по такой же схеме в деревню переносятся и новые виды хозяйственной деятельности. Оставим на время сельское хозяйство, мы к нему еще вернемся. Рассмотрим процесс, который считается вполне обычным явлением, — перенос современного фабричного производства из города в деревню.
Когда мы видим фабрику, расположенную в сельской местности, мы не делаем автоматически вывод, что работа, которая выполняется на фабрике, связана с сельской жизнью. Бюстгальтеры были изобретены в 1920 году швеей Идой Розенталь, которая сначала производила их в Нью-Йорке, а затем в городе Хобокен, на противоположном берегу реки Гудзон. По мере роста ее компании Maidenform Brassieres, госпожа Розенталь перенесла значительную часть производства в сельскую местность, где затраты на рабочую силу были меньше. На фабриках Maidenform Brassieres в сельских районах Западной Вирджинии работали местные жители, которые уже умели шить и, возможно, даже сами шили себе белье, но на этом основании мы не должны делать вывод, что производство бюстгальтеров основывалось на примитивном пошиве белья в сельских домах Западной Вирджинии.
Часто мы даже не подозреваем, что такой перенос производства из города в сельскую местность имел место и в прежние эпохи. Например, в Европе принято называть сельское ткачество «надомной промышленностью» и считать, что оно действительно возникло в сельской местности. Однако ткачество имеет такое же отношение к сельскому хозяйству, какое имели бюстгальтеры к деревням в Западной Вирджинии. В Европе в период раннего Средневековья, когда города только стали развиваться, сельское население практически утратило искусство изготовления тканей, ткацкое ремесло постепенно пришло в упадок, а его продукция была крайне низкого качества. Со временем оно окончательно исчезло. В период между XI и XIV веком европейские города произвели революцию в ткацком деле. В действительности ткацкая отрасль была воссоздана в городах. Ткацкие станки, чесальные устройства, красители, способы отделки тканей, разделение труда, сбыт — все изменилось. Именно по этой причине все виды ремесел, имевшие отношение к ткацкому производству, а также цеха, в которые объединялись ремесленники (ткачи, белильщики, резчики, чесальщики, трепальщики, красильщики, торговцы тканями и т. д.), впервые возникли как городские, а не сельские организации. Британский исследователь Джордж Унвин писал в своих «Очерках экономической истории», что «в течение жизни двух поколений, предшествовавших эпохе Шекспира, суконное производство быстро распространялось по всей территории страны, вызывая большое беспокойство у городов, которые ранее были центрами развития отрасли. Городские ремесленники горько сетовали на конкурентов…». Сельское суконное производство было не чем иным, как городским ремеслом, перенесенным в деревню в эпоху позднего Средневековья и Возрождения, а в ряде случаев это ремесло стало надомным, поскольку прядильщики и ткачи часто работали в своих домах.
В современном Нью-Йорке на всех перекрестках стоят холодильные аппараты с яблоками, привезенными фермерами из разных мест и ждущими своего покупателя в углекислой газовой среде. Эти аппараты называют «деревенскими кладовыми,», но эти «кладовые» не имеют никакого отношения к традиционным погребам, в которых фермеры хранили фрукты. Точно так же морозильные установки не имеют отношения к сельским льдохранилищам. По той же причине крупные мебельные фабрики, расположенные в Вирджинии и Северной Каролине и нанимающие фермеров на неполный рабочий день, были не результатом развития сельского столярного дела, а всего лишь городским производством, перенесенным в деревню. Легко предположить, что старые виды сельскохозяйственной деятельности развились в их современные формы, но такой вывод можно сделать лишь в том случае, если воспринимать портняжное или ткацкое дело, хранение сельхозпродукции или столярное ремесло предельно абстрактно. Это все равно как полагать, что блюдо, подаваемое за обеденным столом, каким-то образом превращается в другое, и при этом не замечать, что каждое новое блюдо приносится из кухни.
В силу привычного взгляда на земледелие как на одну из форм сельскохозяйственной деятельности, мы весьма охотно упускаем из вида тот факт, что новые формы земледелия приходят из города. Выращивание гибридных сортов зерновых культур привело к революционным изменениям в сельском хозяйстве Америки; результатом этого процесса стало появление новых видов зерновых культур. Данный метод был разработан не фермерами в своих хозяйствах, а учеными-растениеводами в лабораториях Нью-Хейвена. Суть этого метода разъясняли и пропагандировали ученые и редакторы специализированных сельскохозяйственных изданий. Следует заметить, что убедить фермеров начать сеять сомнительные гибридные семена было трудно. Когда фермеры штата Нью-Йорк, выращивавшие пшеницу, перешли на производство фруктов, инициатором этих перемен стал город Рочестер, точнее, работники городского питомника. Сначала питомник снабжал горожан фруктовыми деревьями, виноградными лозами и ягодными кустарниками для садов и палисадников, затем его сотрудники показали фермерам из долины Дженеси, которые более не могли конкурировать с производителями пшеницы в западных штатах, что экономической альтернативной для них могут стать фруктовые деревья и виноградные лозы. Высокоразвитое производство фруктов и овощей в Калифорнии также не было результатом «эволюции» прежних пшеничных полей и животноводческих пастбищ. Новые отрасли растениеводства были созданы в Сан-Франциско для того, чтобы снабжать фруктами и овощами местные консервные заводы.
Но вернемся в более ранние времена — в средневековую Европу, когда города создали заново «сельскую» отрасль — земледелие, подобно тому как они впоследствии воссоздали «сельское» ремесло — ткачество.
После падения Рима земледелие в Европе переживало период стагнации, а затем упадка. Даже образцовые монастырские хозяйства, в которых дольше всего применялись римские агрономические знания и зерновые культуры, перестали развиваться и деградировали. Карломан[1] попытался возродить их, но не смог, и они продолжали вырождаться в течение десятого и большей части одиннадцатого века — времени, когда начался рост средневековых городов. В начале XI века, когда небольшой, но шумный городок Париж уже насчитывал несколько тысяч жителей, занимавшихся торговлей и ремеслами, состояние французского сельского хозяйства было таким, как его описывают Дюби и Мандру в «Истории французской цивилизации»: «…в 1000 году половина крестьян голодала. Последствия хронического недоедания видны на примере скелетов, извлеченных из могил Меровингской эпохи; стертость зубов указывает на то, что люди ели траву; наблюдаются следы рахита; преобладают останки людей, умерших в молодом возрасте. … Еды, необходимой для пропитания, всегда не хватало, а в определенные периоды запасов продовольствия становилось еще меньше. Периоды голода длились год или два. Хроники описывают выразительные и ужасные моменты из истории этих катастроф, с удовольствием и даже излишне часто упоминая людей, поедающих нечистоты и торгующих человеческой кожей. Если желудки пусты, а болезни поражают детей до того, как они успевают достигнуть отроческого возраста, и при этом имеются огромные площади земли, пригодной для сельского хозяйства, но необрабатываемой, объяснить это можно лишь тем, что орудия труда, которые позволяли людям кормиться от земли, были очень примитивны и не соответствовали реальным потребностям людей. Металлических изделий мало или нет совсем; железо берегли для изготовления оружия. В наиболее развитых монастырских хозяйствах, в которых сохранялись агрономические знания и чьи стада насчитывали несколько сотен голов крупного рогатого скота, можно было обнаружить одну или две косы, сошник и топор. Большинство инструментов были деревянными — легкие балансирные плуги, мотыги с наконечниками, закаленными на огне, пригодные только для мягкой почвы, методы обработки которой были очень несовершенны».
Товаром, который горожане приобретали у крестьян, было преимущественно сырье, использовавшееся в различных ремеслах: необработанная шерсть, шкуры, рога. Основу рациона горожан составляли не продукты сельскохозяйственного производства, а добыча охотников, преимущественно пернатая дичь, и рыба. Соленая рыба была такой же обязательной частью рациона, как и хлеб; пожалуй, даже в большей степени, чем хлеб. Кстати, именно по этой причине лондонские торговцы рыбой пользовались таким уважением и почетом среди других купцов. Их товар, распространявшийся на большие расстояния за пределами Лондона, помогал прокормиться населению многих других городков — центров торговли, а также обитателям феодальных имений в сельской местности.
Однако население городов эпохи раннего Средневековья отчасти зависело и от урожая злаков. Используя крупу для выпечки хлеба, горожане положили начало длительному процессу изменения рациона европейцев; овсяная каша, а не печеный хлеб стала обычным блюдом в Европе на многие века после падения Рима. Мельницы и пекарни в городах раннего Средневековья не были простыми копиями предприятий, действовавших в селах или поместьях сеньоров. Скорее они были прообразами тех мельниц и пекарен, которые впоследствии появились в деревнях и поместьях.
Возможно, некоторая часть зерна, потреблявшегося в городах, производилась в сельской местности. Но значительная и даже, вероятно, большая часть зерна выращивалась самими горожанами на полях, прилегавших к городским стенам или даже находившихся в черте города. Повсеместно в эпоху раннего Средневековья такие поля были обычными атрибутами европейских городов. Средневековые города, по-видимому, были первыми рынками сбыта металлических сельскохозяйственных орудий, которые изготовлялись городскими кузнецами, — тех самых металлических орудий, которые приобрели такое значение в европейских деревнях в XII веке и позднее.
В европейской деревне XII века обычной практикой было использование земельных участков до тех пор, пока почва не утрачивала плодородные свойства, после чего наделы забрасывали; или же участки через какое-то время переставали обрабатывать, позволяли им зарасти кустарником, затем его выжигали и засевали поля снова. Карломан попытался возродить старую римскую систему севооборота, но его попытки не дали нужного результата, или даже вовсе были безрезультатными, так как метод чередования культур получил повсеместное распространение только в XII веке, при этом он отличался от римской практики.
В средневековой системе севооборота в первый год поле засевалось пшеницей, на второй год — овсом или ячменем (иногда горохом или бобами), а на третий — оставалось под паром. При трехпольной системе, как называется эта схема ротации, три земельных участка составляют единое целое, но при этом все они находятся на различных стадиях единого цикла, как певцы, исполняющие хороводное пение. Такая система севооборота не была очень эффективной, но способствовала колоссальному прогрессу сельского хозяйства, став одним из главных новшеств в сложной комбинации аграрных методов и орудий труда, которые историки объединяют под общим понятием «аграрная революция XII века».
Никто не знает, где именно впервые была внедрена трехпольная система, но очевидно одно: центрами ее внедрения стали города. Деревни, в которых впервые была применена трехпольная система, находились вблизи городов или вдоль торговых путей, их соединявших. Распространение трехполья в сельской глубинке происходило довольно медленно. Потребовалось более двух веков, чтобы трехпольная система охватила все, даже самые отдаленные сельские районы. Последними ее внедряли крестьяне тех сел, которые находились на самом большом расстоянии от городов и менее всего были затронуты городской торговлей и товарами.
В начале XVIII века система севооборота пережила еще одно крупнейшее изменение, настолько значительное, что его считают главным элементом «аграрной революции восемнадцатого века». Вместо того чтобы оставлять землю под паром, европейцы стали засевать ее культурами, ранее не использовавшимися в сельском хозяйстве Старого Света: люцерной, клевером и еще одной кормовой культурой — эспарцетом. Кормовые культуры не просто позволяли земле «отдохнуть» — они возвращали ей азот, израсходованный на зерновые посевы, а также давали корм для крупного рогатого скота, который, в свою очередь, удобрял землю навозом, богатым азотом. Плодородность пахотной земли возрастала вместе с поголовьем скота небывалыми темпами, вызвав резкое увеличение численности населения европейских стран, что так обеспокоило Мальтуса.
Откуда же европейские крестьяне получили кормовые культуры, равно как и метод их включения в севооборот, пришедший на смену традиции оставлять землю под паром? Дюби и Мандру утверждают, что фуражные культуры выращивались во Франции в городских садах по крайней мере за сто лет до того, как их стали использовать в сельской местности; горожане также выращивали эти культуры на пригородных полях на корм для тяглого скота. Как и в случае с системой севооборота, внедрявшейся в XII веке, новые приемы земледелия сначала получили распространение вблизи городов и вдоль торговых маршрутов и в последнюю очередь были восприняты в наиболее удаленных сельских районах, менее всего затронутых городской торговлей и товарами.
Мысль о том, что само земледелие могло зародиться в городах, — та мысль, к которой я подвожу читателя, — может показаться радикальной и обескураживающей. И тем не менее даже в наши дни новые приемы ведения сельского хозяйства возникают в городах. В качестве современного примера можно привести американскую практику откорма пшеницей крупного рогатого скота перед забоем — благодаря этому мы едим сочные бифштексы. Такой «сельскохозяйственный прием» возник не на фермах или ранчо, а на скотных дворах Канзас-Сити и Чикаго. Он положил начало современной практике откорма скота, распространенной в фермерских хозяйствах. Специальные загоны, предназначенные для откорма животных, теперь практически исчезли из городов, поскольку эта работа была перенесена в сельскую местность.
Даже мясоконсервные предприятия постепенно переезжают из города в деревню. Нашим потомкам, возможно, покажется невероятным, что «сельское производство», связанное с забоем скота и изготовлением мясных консервов, предназначенных для городского потребителя, с отправкой гипофиза животных в лаборатории для опытов, а также с изготовлением туалетного мыла из животных жиров, ранее было «городским производством». Настолько же невероятным, как и тот факт, что выращивание люцерны раньше было городским занятием.
В очень древние времена города также принимали участие в развитии земледелия и животноводства. В египетских городах эпохи Древнего царства, к примеру, было проведено множество экспериментов по одомашниванию животных; остались графические изображения, иллюстрирующие эти попытки. Современный зоолог, участвовавший в экспериментах по одомашниванию африканских животных для производства мяса, Р. Бигалк из Мемориального музея МакгГрегора в Кимберли, отмечает, что в эпоху Древнего царства «гиен привязывали и насильно откармливали и забивали, когда они становились достаточно жирными; держали пеликанов, чтобы они откладывали яйца; приручали мангустов и заставляли их ловить крыс и мышей в зернохранилищах; высказываются предположения, что египтяне даже пасли стада газелей. Сохранились изображения каменных козлов, антилоп мендес и сернобыков, в хомутах и в стойлах». Осел и обычная домашняя кошка были приручены человеком в древних городах, расположенных на берегах Нила; они были «городскими животными», распространившимися затем в сельской местности.
Как в прошлом, так и внастоящем привычное разделение городской торговли и промышленности, с одной стороны, и сельского хозяйства — с другой, является искусственным и мнимым. Городское и сельское производство отнюдь не принадлежат к двум различным линиям родства. Сельское производство — будь то бюстгальтеры или продукты питания — это городское производство, перенесенное в село.