Дорога на юг встретила нас сыростью и вязкой тишиной. Снег уже слежался, но ещё не ушёл — белыми пятнами лежал в тенях и под кустами. Дороги были разбиты, местами в колеях стояла вода. Деревья скрипели, ветер дул с востока — холодный, с запахом прелости. Марфа куталась в платок, я натягивал ворот. Трофим ехал рядом молча, иногда осматривал лес, держась рукой за рукоять ножа.

В первой деревне, где мы остановились на ночлег, нас встретили настороженно. Избы тут были перекошены, кони в стойле худые, дым едва тлел. Староста вышел, не снимая шапки.

— Чего надобно?

— От князя. Лекарь, — сказал я и показал грамоту.

Староста долго вглядывался, потом плюнул в сторону.

— Если больных не боишься — ступай. Только без ведьмовщины. У нас уже один бабку так лечил — померла, и скот с ней.

В избе, куда нас впустили, стояла тишина. На лавке — женщина лет сорока, с запавшими глазами. У неё была высокая температура, горло набухшее, губы в язвах. Я осмотрел — похоже на заражение, может, скарлатина или что хуже. Уложил, дал отвар, промыл рот раствором соли и шалфея. Марфа развела жаровню и грела воду. Трофим всё время стоял в дверях.

— Они думают, ты чародей, — шепнула она, когда вышла.

— Пусть думают. Главное — чтоб выживали.

Следующие дни мы шли деревня за деревней. Повсюду — страх. Люди закрывали вставни, крестились, жгли сухую полынь. В одной избе нас не пустили: женщина выбежала с криком: «Дьявол, он в синем!» — и кинула в меня золу. Я молча вытер лицо, подумав что это за бред такой я услышал и пошёл дальше. В другой деревне парень лет двенадцати привёл нас к матери, еле дышащей. Я успел вовремя — откачал, очистил горло, согрел ноги. Мальчишка потом дал мне горсть сушёных яблок.

Трофим однажды остановил меня:

— Ты не лечишь. Ты вырываешь их из земли. Как? Без молитвы, без креста.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я знаю тело. Где сломано — починю. Где гниёт — вычищу. Бог не обижается, если люди живут.

Он больше не спорил.

В одном селе был конфликт. Местный знахарь, старик с длинной бородой, вышел с клюкой и заявил, что я смущаю народ.

— Лечишь огнём и железом, да ещё бабу свою тянешь за собой. Что ты, царь? Уйди, не вреди.

Я не спорил. Просто пошёл в избу, где билась в бреду девочка. Температура, судороги. Я держал её, пока Марфа поила настоем. Старик не заходил. Через сутки девочка встала. А на третий день дед принёс мне свой мешок с травами.

— Я глуп, — сказал он. — Ты знаешь больше. Научи и меня.

И я учился тоже. У всех. У народа. У боли. У терпения. Местные носили сено, давали чеснок, старухи варили кашу. Я давал советы — как проветривать, как не пить воду с реки, как кипятить нож.

Погода не давала отдыха. То снег, то дождь, то грязь по колено. Мы спали в избах под шубой, ели кашу на воде. У Марфы воспалились пальцы — я мазал еловой смолой. Сам кашлял, но работал. Потому что за каждым лицом был человек, и у каждого — шанс выжить.

Через две недели мы добрались до Крапивны. Там была уже почти пустая волость. На кладбище — свежие холмы, по улицам — лишь шёпот. Я сразу почувствовал — время уходит. Болезнь уже в сердцах, не только в телах. Люди молчали, как перед бурей.

В этот день я понял: теперь всё зависит от того, что я сделаю здесь. И как.

Я стал не просто фельдшером. Я стал линией между страхом и спасением.