Крапивна встретила нас не злобой — тишиной. Такой, которая звенит в ушах. Деревня будто вымерла: двери закрыты, ставни заколочены, даже куры не бегали по двору. Дым из труб шел тонкой нитью — значило, внутри кто-то ещё держится. Снег здесь уже потемнел, местами почернел, и по дороге тянуло запахом гари, перегноя и страха.

Мы с Марфой и Трофимом разместились в старой избе у края села. Стены проседали, пол скрипел. Я развёл жаровню, разложил из сумки нужное — травы, ножи, бинты, настойки, сшитую из мешков ткань. Марфа молча развешивала тряпки, кипятила воду, перестилала нары. Работала, как всегда, быстро и точно. Трофим выскоблил грязь у входа и сел у порога с луком на коленях.

На второй день ко мне пришёл староста. Бледный, морщинистый, но с глазами цепкими.

— Если не брешешь — спасай. Мать моя лежит. Уже третий день. Только молится и шепчет что-то, а щёки как пергамент.

Я взял сумку. Дом старосты оказался добротным — плотные стены, печь. В углу — женщина лет за семьдесят, в платке, с мокрыми губами и стеклянным взглядом. Горло с налётом, язык сухой, дыхание хрипит.

— Долго она так?

— Второй день почти не пьёт. До того — кашляла, потом замолчала.

Я обработал горло тёплой солью, дал отвар из ромашки и подорожника, капнул настойку эвкалипта в воду и велел держать жаровню ближе. Оставил Марфу сидеть рядом. Через несколько часов стало легче. Утром староста пришёл, низко поклонился. Потом отправил ко мне троих — соседи, дальние родственники. Началось.

Я открыл двери. Внутри избы разделил зону — одна сторона под тяжёлых, другая — под тех, кто на поправке. Попросил подводить их партиями, держать руки в горячей воде, полоскать рты. Объяснял, показывал, учил. Люди смотрели, морщились, но слушались. Особенно, когда один мальчишка, которого я лечил, побежал сам домой — впервые за неделю.

Вечером ко мне зашёл бояринский наместник. Высокий, с цепью на груди, в полукафтане с меховым воротом. За ним стояло трое.

— Ты тот самый? Что из Новгорода? Говорят, без молитвы лечишь.

— Лечу. Как умею.

Он оглядел избу, затем пристально посмотрел на меня.

— Если кто умрёт — я отвечаю перед князем. И ты тоже.

— Если бы я боялся, я бы не пришёл.

Он не ответил, но остался на пару часов. Потом вышел и что-то сказал своим. С того дня мне не мешали.

Марфа всё время была рядом. Варила, обтирала, кормила, гладила по лбу, когда кто-то начинал метаться в горячке. Иногда смотрела на меня так, будто боялась за каждый мой шаг. Ночью я проснулся — она сидела у окна и плакала. Я подошёл, сел рядом. Мы молчали. Просто сидели. Потом она легла, и впервые за долгие дни — уснула.

Я начал записывать. Не для кого-то — для себя. Болезнь вела себя непредсказуемо. У одних — горло и лихорадка. У других — сыпь и бессилие. Я пытался понять, как и что работает. Записывал наблюдения, писал травы, время, результат.

Про меня начали говорить. Одни — шёпотом: «чужой». Другие — с уважением. Один дед даже перекрестился и сказал: «Он не от нашего мира, но руку кладёт как родной.»

К исходу недели в избе остались двое. Остальные пошли на поправку. И тут привели жену того самого наместника. Бледная, худая, с гнойниками под челюстью. Он смотрел, как я её лечу, не отрываясь. Через трое суток она пошла сама. Он подошёл ко мне, пожал руку.

— Скажи, что тебе надо. Я привезу.

Я лишь ответил:

— Только тишины. Пока не уйдёт последний жар.

Он кивнул. И ушёл.

Крапивна оживала. Сначала дети, потом женщины, потом мужчины. Дымили бани. Появились крики. Открылись ставни. И кто-то даже закричал: «Лекарь не уехал! Лекарь остался!»

Я остался. Потому что не мог иначе.