Прошло три недели с начала подготовки, наступила весна, и Артемий выехал в Коломну. Путь был не самым простым — лужи от тающего снега, капель с крыш, редкие постоялые дворы и настороженные взгляды на незнокомца с крепкой сбруей и сумкой.

Коломна встретила сурово. Холодный ветер, дым над крышами и настороженность в глазах прохожих. Артемий сразу понял — тут его не ждали.

На въезде его встретил местный десятник — сухощавый, в меру вежливый, но без тени улыбки. Люди обходили стороной, кто-то даже крестился за спиной.

Особо ядовито высказался старый знахарь Борис, почитаемый, с длинной седой бородой и тем взглядом, что сверлит сквозь тулуп.

— Москву сюда потянуло? Да ещё с учёбой? Учёных тут уже было… вон, лежат, — буркнул он, кивая в сторону кладбища.

Артемий не спорил. Осел в выделенной для него маленькой избе на окраине. Три дня почти никто не подходил. Воду приносили с плевками, за дровами приходилось ходить самому.

На четвёртый день к его двери постучали. Молодая женщина, лицо в платке, голос дрожал:

— Сын… ему плохо. Жар и нога… рана не заживает несколько недель. Скажите, поможете?

Он молча кивнул. Взял сумку, пошёл с ней.

Мальчик лежал, бледный, с жаром, нога опухшая и чёрная у края раны. Артемий не медлил — промыл ромашкой и корой дуба, очистил рану, наложил повязку с сосновой смолой и мёдом. Дал отвар из зверобоя и мать-и-мачехи.

Дежурил у него два дня. Мальчику стало легче, он даже начал смеяться. Мать рассказывала всем. Люди начали приходить — украдкой, но с уважением.

Через неделю в избу зашёл Борис. Постоял. Посмотрел. Ничего не сказал. И ушёл.

Артемий тем вечером написал письмо Дмитрию: «Работаю. Принят не всеми. Но уже не один.»