Морозы не сдавали позиций. Снег лежал сугробами, тропки между избами протаптывались заново каждый день. Дым из труб стелился по земле, и запах дров смешивался с отваром хвои, что кипел на всех печках сразу.

Жить в такие дни становилось не то чтобы трудно, но требовало привычки. Мы держались. Лечебница не пустовала ни на день — кто с простудой, кто с обморожением, кто с ноющими суставами после холодной ночи.

Я делегировал большую часть приёма ученикам. Наблюдал, как они справляются. Где подскажешь, где только посмотришь — и молчишь. Надо, чтобы руки запомнили, не глаза мои искали решение.

Однажды пришла крестьянка с дочкой — девочка упала, сломала руку. Простой перелом, но больно. Одна из новых учениц Варвара и Ярополк действовали сами: шину наложили, сделали повязку, успокоили мать. Я вошёл только под конец, когда уже запаривали лён для компресса. Варвара сказала:

— Думаем, всё правильно. Но если ошиблись — скажи.

— Всё верно, — ответил я. — Только лён подольше подержите.

В тот день я гордился. Они работали не наугад, не по памяти, а с пониманием.

А вечером произошёл случай, который стал для нас уроком.

В сушилке потлели травы. Один из младших учеников, Федька, поставил жаровню слишком близко. Варвара, что была на дежурстве, вовремя не заметила запаха. Всё могло загореться — но не загорелось. Только дым да почерневшая тряпка. Я собрал обоих.

— Тут, — сказал я, показывая на пятно, — могла быть беда. Не потому что вы не умеете, а потому что не проверили.

В наказание они на следующее утро перемывали все лечебные котлы, перебирали травы, вычищали полки. Потом я велел написать простые правила на доске — чтоб у каждого перед глазами висели.

Вечером мы с Артемием сидели у печки. Он не смотрел на меня, только бросал в огонь тонкие прутики.

— Они справятся, — сказал он.

— Справятся, — кивнул я. — Но только если мы их не бросим.

Снаружи трещал мороз, а внутри было тепло — и от печки, и от того, что мы создавали.