Утро в княжеском дворе начиналось не с петухов, а со звона копыт и шороха шагов по каменным плитам. Я проснулся на твердой лавке, в комнате для слуг, где мне выделили угол и одеяло. Сон был прерывистым — слишком яркие были впечатления. Мужчина, которого я лечил ночью, выжил. Но я чувствовал — дело не закончено. Не с этой властью, не с такими взглядами.

Через час за мной пришли. Всё происходило быстро. Провожатый, тот самый с ледяным взглядом, не проронил ни слова. Мы шли длинными переходами, через арочные залы, мимо фигур бояр в дорогих кафтанах. Кто-то кивал, кто-то шептался. Один глянул так, будто я уже был лишним. Кто-то крестился мне вслед. Пахло углём, медом, свечами и старым деревом.

Меня ввели в палату с высокими потолками. Там стояли трое. Иван III — во главе. Слева — седой мужчина в одежде, похожей на монашескую, но с красным подбоем. Справа — знакомый мне московский лекарь, тот, что был вчера. Лицо у него было каменное, глаза — прищуренные, как у волка.

— Это он, что спас Павла? — спросил седой.

— Он, — ответил Иван. — Дмитрий. Лекарь из новгородских земель.

— Не лекарь. Фельдшер, — уточнил я. — Так у нас называли.

Седой прищурился.

— А у нас фельдшеров не бывало. Ни в книгах, ни в делах. Ты шарлатан?

— Я — знающий человек. Спас не одного. И не ради славы. Ради жизни.

Московский лекарь шагнул вперёд.

— С позволения государя. Его методы — опасны. Он режет, травит, мешает вещества, о которых никто не ведал. Кто даст слово, что это не колдовство?

Я посмотрел на князя, не мигая.

— Если вы зовёте на помощь — вам нужна помощь, а не рассказы. Если вам нужны слова, пусть говорят монахи. Если нужна жизнь — позовите меня.

Иван поднял руку.

— Он спас моего племянника. Пока вы молились над раной и делали непонятные примочки— он действовал. С этого дня он будет под моей защитой. Но проверку пройти обязан.

— Какую? — спросил я.

— В народ пойдёшь. Если там огромную пользу принесёшь — бояре поверят в тебя как в лекаря и отстанут. А если навредишь — сам уйдёшь. Навсегда.

Так я получил разрешение лечить. Но не в палатах и не среди господ, а среди простого люда. Меня отправили в дальнюю слободу — место сыроватое, холодное, с избами из бревен. Марфа поехала со мной, ни на миг не усомнившись. Пока я договаривался с охраной и получал мешки с сушёными травами, она собирала наши узлы, вязанки с одеялами, котёл и мешок с солью. Мы ехали на телеге, запряжённой лошадью, всю дорогу молча, только иногда она спрашивала, как обстоят дела с моей спиной. Удивительно, но боли почти не было.

Слобода встретила нас вьюжной тишиной. Избы, укутанные снегом, из труб валил дым, дети босиком бегали по насту, словно закалённые. Первым ко мне подошёл староста, хмурый, с красными руками.

— Это и есть тот, кто родича князя от смерти спас?

— Я. Теперь вот буду здесь вас лечить.

Он молча махнул рукой.

На новом месте было всё: лихорадки, нарывы, чахотка, ожоги. Я работал. Целыми днями. Мыл руки снегом, кипятил воду на дворе, вытаскивал зубы щипцами, варил отвары. Люди смотрели с опаской, но если кому помог — уже меняли своё отношение. Марфа в это время помогала мне молча: перебирала травы, ставила воду, приносила тёплые ткани. Однажды женщина привела сына — с отёком горла, почти задохнулся. Я успел — и после этого к нашей избе выстроилась очередь.

Некоторые приходили с самыми разными болячками: кто с проказой, кто с головными болями, кто с болью в костях после падений. Я делал всё, что мог. Наливал согревающие настойки, натирал суставы еловой смолой, ставил припарки. Одному старцу, с которого не сходила горячка, я сварил старый рецепт на чабреце и сушеной вишне. На третий день он встал сам, взял топор и пошёл колоть дрова. Пришёл потом — дал вяленого гуся.

На третьей неделе ко мне в понике принесли девочку. Пять лет. Синюшная, не дышит. Я откачал её — приёмом, что знал ещё с практики в скорой. Разжал челюсть, продувал, надавливал, пока она не закашляла. Мать упала в снег в слезах. А староста впервые взял меня за плечо и сказал: «Свой ты. Как бы тебя там ни называли.»

С этого дня всё переменилось. Меня стали звать «доктором», приносили молоко, мясо, яйца. Кто-то даже дал кракоузы. Один плотник починил дверь, не спросив платы. Я понял: этот экзамен я сдал. А ещё понял, что Марфа — не просто спутница. Она теперь — половина моего дела.

Мы стали завоёвывать доверие. Я начал учить: как кипятить воду, как пеленать ребёнка, чтоб не замерзал; как обрабатывать рану — не зола, а чистая ткань и соль. Люди слушали. Не сразу, но слушали.

Через месяц меня снова вызвали в терем. Иван смотрел не так, как раньше. Но до того, как я вошёл, я услышал, как он говорил с кем-то за дверью — голос боярина, глухой, уверенный.

— Государь, нельзя так просто его пускать в сердце Москвы. Он не наш, он не по нашим правилам и устоям всё делает.

— А по каким он спас моего родича? — отозвался Иван.

— Слухи разносятся, мол, лечит людей, как по воле Божьей. Но кто поручится, что завтра он не наделает беды?

— Он уже спас больше, чем некоторые из вас за всю жизнь. Я слежу. Если оступится — сам выдворю. Но пока он работает — он под моей защитой.

Голоса смолкли, и меня впустили.

— Слухи идут. Люди о тебе говорят — мол, работаешь отлично, с огоньком, и невероятно полезно.

Я кивнул.

— Тогда слушай. У меня для тебя есть новое дело. Большое. Сложное. И очень опасное.

Я только вздохнул. А внутри — всё сжалось. Это был лишь первый этап. А дальше будет труднее.