Терем оказался тёмным, просторным, и пахло в нём железом, потом и свечным салом. Каменные стены, тяжёлые занавеси, слуги, бегающие бесшумно, словно тени. Меня провели по коридору, где каждый шаг отдавался глухим эхом, и остановили у дверей, обитых кожей и бронзовыми гвоздями.

— Здесь, — сказал провожатый. — Приготовься.

Я глубоко вдохнул. Рукам было холодно. Вошёл.

В комнате стоял жар. У окна стол, на нём медный таз, бинты, ножницы, кувшин с тёплой водой. В центре комнаты — широкая лежанка, и на ней — мужчина. Лицо бледное, покрыто испариной, губы сжаты. Он был не стар — лет тридцать, может, чуть больше. На боку — повязка, сквозь которую проступала кровь. Возле него — женщина лет сорока, в богатом платке. Глаза воспалённые, но сухие.

— Это он? — спросила она.

— Да, — ответил дьяк.

— Лекарь, спасите моего брата. Его ранил человек в споре. Мы вызывали наших знахарей — но рана стала чернеть. Он бредит.

Я молча кивнул и сел рядом. Развязал повязку — запах резанул в нос: гной, мёртвая ткань, запущенная рана. Ещё немного — и пойдет гангрена. Я поднял веки больного — зрачки реагировали. Пульс — слабый, нитевидный. Горячий на ощупь, будто его жарили изнутри.

— Срочно кипяток, чистая ткань, масло, мёд, соль. — Я уже рыскал по своим мешкам.

Я промыл рану, вычистил гной, срезал омертвевшую ткань. Женщина побледнела, но не отвела глаз. Залил настойкой из своей сумки, крепкой, на спирту и травах. — Что это? — прошептал кто-то.

— Моя настойка. Испытана временем, — ответил я, не отвлекаясь.

— Снадобье, — бросил я. — Что надо. Работает превосходно.

Обработал, наложил повязку из подогретой ткани с мёдом и солью. Дал выпить отвар с маком — чтобы боль отпустила. Дал пенициллин. Поставил банки. Примитивные, но сработают. Укутал.

— Теперь — ждать. Первые два часа — самые важные.

Они ждали. А я — сидел. Марфа осталась за стенами, и это жгло. Но я не мог уйти.

Он выжил. На третьем часу дыхание выровнялось, пульс стал сильнее. Он открыл глаза — помутневшие, но живые. Посмотрел на меня и прошептал:

— Кто ты?

— Лекарь. Издалека.

Женщина плакала молча. Служанка упала на колени и что-то бормотала. А я вымыл руки, сел на лавку и впервые за долгое время — расслабился. Но ненадолго. Потому что двери распахнулись. И вошёл он.

Высокий. Стройный. Лицо — жёсткое, глаза — тяжёлые. Иван Васильевич. Великий князь. За его спиной стоял человек в черной рясе и с сухим лицом — местный лекарь, как я понял по кожаной сумке и взгляду, полному недоверия.

— Это ты спас его? — спросил он.

— Я сделал, что мог, — ответил я, вставая.

— Он мне нужен живым. Он — мой родич. Я знаю: у тебя свои диковинные методы лечения. Московские лекари не одобрят. С сегодняшнего дня ты — под моим покровительством. Но и под наблюдением. Многие будут против тебя. Особенно те, кто считал себя незаменимым при дворе. Иди отдохни. Завтра будет разговор.

Я поклонился. Лекарь у двери хмыкнул и отвернулся, бросив тихо: «Чужак с ножом в княжеской палате — не каждому по нутру». Я понял: всё только началось. И дороги назад уже нет.