День начался с суеты. У ворот лечебницы остановилась телега с навесом, запряжённая парой лошадей. Лицо кучера было встревожено. С телеги быстро спрыгнули двое в дорогих, но пыльных кафтанах, и сразу стали выкрикивать имена. Я вышел.

— Кто здесь лекарь Дмитрий? Срочно. У нас — человек на грани. Он важен. Его нужно спасти.

Из телеги вынесли носилки. На них — мужчина лет пятидесяти, с серым лицом, глубоким дыханием и пятнами на коже. Я только взглянул и понял: или быстрое вмешательство — или всё. С ним ехали двое из ближнего круга боярина — как я понял из краткой беседы. Имя не называли, но тон был такой, что спорить смысла не было.

— В лазарет. Остальные — не мешать, — сказал я.

Работали с Артемием и Хресей. Марфа подавала тёплые отвары, следила за тем, чтобы больной не оставался без ухода. Всё делали молча, сосредоточенно — времени на лишние слова не было. Диагноз оказался тяжёлым — двусторонняя пневмония. Температура не спадала, дыхание было хриплым, грудная клетка ходила тяжело.

Первые трое суток мы почти не отходили от него. Температура держалась, дыхание было поверхностным, грудная клетка поднималась тяжело. Мы поили его через губку настоями чабреца, зверобоя, сосновых почек, мать-и-мачехи, крапивы и ктавы. Я добавлял в питьё немного пенициллина, курсами. Это было всё, что мы могли — поддерживать тело и надеяться, что организм справится.

На четвёртый день стало чуть легче, но состояние оставалось тяжёлым. Кашель усилился, мокрота отходила с трудом. Продолжали поить, растирать грудь, ставили тёплые компрессы.

На седьмой день появилась надежда: он начал кашлять продуктивнее, стал реагировать на голос, открыл глаза, пробормотал невнятно. К десятому дню немного поел, впервые попросил воды сам.

Но на одиннадцатый день снова началась лихорадка. Пришлось пересмотреть тактику дать ещё один курс пенициллина.

И лишь на четырнадцатый день он открыл глаза осмысленно и произнёс: «Жив, значит…». Мы переглянулись. Это была победа — выстраданная, выношенная, честная. Каждый день мы отмечали, как состояние то ухудшается, то стабилизируется.

На шестнадцатый день приехал представитель боярина. Привёз корзину с дарами, и коротко сказал:

— Боярин всё видел. Благодарен. Вы спасли его друга.

После этого в городе заговорили иначе.

В тот же день, ближе к обеду, к нам пришёл юноша. Лет семнадцати, в простой деревенской одежде, с потёртой торбой за плечами. Он смущённо мял шапку в руках:

— Я... от Ерофея, он ученик ваш. Из Глухарёво. Сказал, если хочу по-умному учиться, идти в Москву, к вам…

Я усадил его, расспросил. Парня звали Василием. Умел читать, немного писать, знал травы. Но с трудом ориентировался в городе, боялся сказать что-то не так.

— Поселим при лечебнице. Глянем, что умеешь. Главное — не спеши. Учеба — это не гонка.

Он кивнул. Глаза светились.

Вечером мы сидели с Марфой у печи. Она разливала травяной чай, я размышлял вслух:

— Когда я начинал, думал — главное спасти тех, кто рядом. А теперь… Этих «рядом» становится всё больше. Уже не успеваю считать. Видимо, оно и к лучшему.

Марфа кивнула.

— Просто делай, как умеешь. Люди сами к тебе потянутся.