Прошло больше трёх недель с момента сражения. В лагере работа не утихала — бинты сушились на верёвках, травы настаивались в котелках, санинструкторы повторяли приёмы под руководством опытных помощников. Врачи были на ногах с утра до ночи. Тот, кого мы оперировали после тяжёлой черепно-мозговой травмы, уже начал вставать и понемногу передвигаться. В основном он всё ещё спал, но в его взгляде уже появилась уверенность.

В лагерь прибыл обоз из Москвы: с провизией, тканями для перевязок, новыми копьями, стрелами и тюками с высушенными травами — подорожник, зверобой, календула, ромашка. Это был долгожданный знак поддержки.

Вечером, у костра, мы сидели молча: я, Тимур, Артемий и Ярополк. Пламя отражалось в их глазах. Ярополк, глядя в огонь, неожиданно заговорил:

— Когда у тебя на руках кто-то умирает... — Он запнулся. — Это ведь невыносимо? Как ты с этим живёшь?

Вопрос прозвучал тихо, но в нём чувствовалась внутренняя боль, накопившаяся за последнее время.

Я медленно кивнул, выбирая слова:

— Был один случай, давным-давно, в тех краях, где я когда-то жил. Мальчик, лет семи. Пошёл играть к реке и утонул. Его вытащили, но поздно. Я делал всё, что умел, всё, чему научен. Но не спас.

Я посмотрел на Ярополка.

— Тогда мне показалось, что земля уходит из-под ног. Я винил себя, переосмысливал, учился. Но понял одно — пока есть хоть один шанс, хоть крошечный, за жизнь нужно бороться. До конца. А если не смог спасти — надо отпустить. Не забыть, нет. Просто отпустить. И идти дальше. Чтобы спасти следующего.

Мы молчали. Только потрескивали угли в костре. В этой тишине было больше смысла, чем в тысячах слов.