Прошло уже около трёх недель с тех пор, как мы стояли лагерем на южных рубежах. Всё вокруг будто замерло в ожидании: тревога жила в каждом взгляде, в каждом шаге. Люди говорили мало, но думали — о грядущем.

У нас всё так же кипела работа: бинты сушились на верёвках, отвары бурлили в котелках, ученики повторяли приёмы оказания помощи под присмотром старших. Всё происходило точно, слаженно — как в слаженной дружине перед боем.

Утром прибыл гонец из Москвы. Молодой, вымотанный дорогой, но собранный. Он передал письмо, запечатанное воском. Печать была княжеской.

Я раскрыл послание. Почерк — ровный, твёрдый, узнаваемый.

«Лекарю Дмитрию. Донесения получены. Порядок в стане отмечен. Организация службы признана образцовой. Московская сторона довольна. Продолжай в том же духе. Грядёт великая битва. Русь ждёт. Князь Московский Иван Третий.»

Я перечитал. В таких строках не было ни ласки, ни приукрашивания — только сухая, деловая констатация. Но в ней звучал смысл: теперь наш труд был признан не просто нужным, а государственным.

Ближе к вечеру мы сидели у костра — я, Тимур, Артемий, Ярополк. Над лагерем стелился дымок, пахло чабрецом и углём. Тишина казалась затаившейся перед чем-то большим.

— Гонец сказал, в Москве спокойно, — проговорил Тимур. — Но там поняли: силы недостаточно — нужна ещё голова и разум.

— Значит, всё, что мы делаем, не зря, — кивнул Артемий.

— Это только начало, — ответил я. — Ахмат где-то рядом. Он выжидает. Но и мы не стоим на месте.

— Всё, что ты устроил, Дмитрий, — это по-новому, — сказал Ярополк, глядя в огонь. — Раньше людей бросали, если шансов не было. А ты ищешь способ, даже когда надежды нет. Так не делал никто, кого я знал.

— Я просто не хочу, чтобы умирали те, кого ещё можно спасти, — тихо сказал я.

Мы сидели молча. Костёр потрескивал, ночь опускалась медленно. Завтра обещало быть обычным — но каждый знал: именно такие дни и решают исход.

Позднее, уже затемно, мы прибыли в командный шатёр, где собирались сотники и тысячники для совещания. Сам Микулин стоял у развёрнутой карты, его лицо было хмурым и сосредоточенным. Я занял место сбоку, рядом со мной расположились Тимур и Артемий.

Сцена напоминала военный совет: каждый был сосредоточен, обсуждения велись вполголоса, но с жёсткой деловитостью. Поднимались вопросы распределения ночных дозоров, размещения подкреплений и усиления флангов.

Когда настал черёд медицины, я доложил: запасы держатся, раненые идут на поправку, но потребуются чистая ткань, маковый отвар и ещё немного дубовой коры. Никто не возражал, всё было записано и поручено.

Обстановка была тревожной, но управляемой — чувствовалось, что все ждали решающего шага от противника, и никто не хотел оказаться к нему неготовым.

— Медицинская служба работает без сбоев. Но нужно держать в запасе ещё хотя бы десяток помощников, — сказал я. — Пусть будут готовы к носилкам, перевязкам, эвакуации.

— К утру люди будут, — высказался один из тысячников.

Обсудили ещё важное: поощрение тех, кто показал себя лучше остальных. И договорились о дополнительной проверке охраны лагеря — после случая со шпионами нельзя терять бдительность.

Когда летучка закончилась, я вышел в тишину. Лагерь дышал ночной жизнью. Гудели голоса в отдалённых шатрах, потрескивали угли в кострах. Всё шло своим чередом — под контролем. Но я чувствовал: гроза близко. И к ней нужно быть готовым.