Утро было безоблачным, что само по себе тревожило. Всякий раз, когда небо надвигает бурю без дождя, — чувствуется, как будто воздух сам знает, что будет кровь.

Тревога поднялась на рассвете. Сначала — глухой топот. Потом — свист стрел и крик: «Встают!» Первыми в бой вступили сторожевые сотни с левого фланга. Навстречу им — тяжёлая конница хана Ахмата, в меховых доспехах, с саблями и криками, будто сошедшими из преисподней. Бой начался у склона, возле пересохшего русла, где наши заранее выставили щиты. Завязалась рубка.

Пехота держала линию, но когда вражеские всадники пошли в обход, в бой вступила вторая волна. Стрелы с обеих сторон сыпались, как град. Один из наших отрядов пошёл в контратаку — пятнадцать пеших, вооружённых алебардами. Я видел их, когда они прошли мимо госпиталя — лица каменные.

Затем была вспышка — кто-то поджёг смоляную ловушку. Враг завяз в пламени и в криках. Мы слышали удары щитов, слышали визг лошадей. Шатры госпиталя сотрясались от грохота. Воздух вибрировал, будто сама земля отказывалась принимать такую бойню.

— Всем по местам! — крикнул Микулин. — Не паникуем! Работаем, как учили!

Санинструкторы разбежались по точкам. Госпиталь готов. Носилки, антисептик, жгуты, иглы с нитями, вода. Мы с Тимуром стояли у палатки приёмной зоны. Я уже чувствовал, что сегодня будет много крови.

Первых принесли через полчаса. Один — с пробитым плечом. Второй — с рассечённым бедром. Оба в сознании. Работали молча, как учили.

— Кровь яркая, артериальная. Жгут! — коротко бросил я. Тимур действовал быстрее, чем думал.

Поток не прекращался. Мы работали как единый организм. Кто-то резал, кто-то мыл, кто-то подносил антисептик. Голоса — сдержанные, чёткие. Паники не было.

Где-то ближе к полудню к палатке втащили троих: один — с торчащим наконечником стрелы в груди, второй — в коме, третий — с обожжёнными руками. Дым был заметен уже издалека. Видно, пускали смолу.

— Лекарь! Этот... он был командиром! — кричал кто-то.

Я осмотрел — шансов не было. Лицо его было уже как воск.

— Следующий! — сказал я твёрдо. И пошёл дальше.

Тимур на секунду остановился, глядя мне в глаза. Я знал, что он хотел сказать. Но у нас не было времени для слов.

Сотник вбежал в госпиталь, в крови и саже.

— Готовьте место. Пленных будут везти! — крикнул он.

— Пленных? — удивился я.

— Их добивали, но пара уцелела. Один с ногами, как тесто. Второй — мальчишка.

Я вытер руки и шагнул наружу. Мы были не палачами. Мы были лекарями. Всегда.

Когда солнце опустилось за холмы, мы остались среди тех, кто выжил. Но один из раненых, мальчишка из южной сотни, не приходил в себя уже несколько часов. Его доставили без сознания, с сильным отёком и кровоподтёком на виске. Он стонал, иногда судорожно дёргался.

— Закрытая черепно-мозговая травма, — сказал я. — Похоже на внутричерепную гематому. Скорее всего, кровь скопилась под костью и давит на мозг. Если не снять давление — погибнет.

Я колебался. Но выбора не было. Я знал, что если ничего не сделать — умрёт. Я повелел установить шатёр и нагреть воду. Тимур разложил мои инструменты. Я взял самый мелкий нож, иглы, тряпицу с антисептиком.

Сначала аккуратно выбрил волос вокруг раны. Протёр участок антисептиком. Срезал кожу до кости. Треск показал: надкостница отслоилась. Я взял металлический наконечник от старого ланцета, обмотал рукоять тканью. Медленно, тщательно, с царапающим звуком, начал расширять трещину в кости.

Кровь шла умеренно. Я снял маленький фрагмент кости. Изнутри выступила мутная жидкость. Давление начало спадать. Мальчишка вздрогнул.

— Живой. Пока живой, — прошептал я.

Я промыл полость, наложил повязку из чистой ткани, прижал. Тимур держал свечу, затаив дыхание. Никто не говорил ни слова. Только ветер за шатром и стук моего сердца.

Закончив операцию и проверив, есть ли ещё нужда в моей помощи у кого-то, убедившись, что могу отдохнуть, я пошёл к костру. Казалось, тело больше не моё — лишь обломок воли, еле держащийся на ногах. Я сел, уставился в огонь. Пламя потрескивало, бросая блики на лица тех, кто выжил. Где-то сзади стонали раненые, кто-то говорил во сне. Я слышал всё это, но мысли скользили мимо, оставляя только усталость и немой вопрос — сколько ещё будет таких дней? Только пустоту.

— Ты сделал, что мог, — сказал Артемий, подсев рядом. — А большего не сделал бы никто.

— А если завтра будет сложнее? — спросил я.

— Тогда и завтра сделаешь всё, что сможешь.

Ночь прошла в молчании. Лишь треск поленьев и редкие стоны в палатках. Мы пережили первое столкновение. Впереди — ещё много боли. Но и много жизни, за которую стоило бороться.