Мы приближались к порубежным землям. Чем дальше на юг, тем напряжённее становилось в воздухе. Дым костров, которых мы не разводили — но всё чаще замечали на горизонте. Следы — не наши. Изломанные сучья, вытоптанные просеки, чужие кострища, наскоро заброшенные.

Однажды рано утром пришёл гонец — из разведки. Его лицо было исцарапано, а конь покрыт потом. Он передал свиток, промокший от росы и пыли. Командование собралось немедленно.

— Они близко, — сказал воевода Микулин, свернув пергамент. — Ахмат в трёх днях пути. С ним не меньше четырёх тысяч. У нас три, но местность нам на руку. Лес, овраги, перевал.

Я стоял чуть в стороне, слушая. Мои санинструкторы уже знали, что теперь каждый день может стать последним. Мы распределяли обязанности, укрепляли укрытия, проводили учения.

— Князь велел держать линию. Выстоим — будет слава. Падём — будут помнить, — бросил Микулин.

Мы развернули госпиталь за ручьём, у подножия холма, в густой роще. Шатры поставили быстро, отработано. Повозки встали под прикрытие. Внутри — ряды носилок, мешки с отварами, уголь, бинты, шины. Тимур проверял охрану, Артемий отбирал помощников из числа ополченцев.

Я вёл перекличку: кто где будет стоять, кто встречает раненых, кто работает с лёгкими, кто с тяжёлыми. Все уже знали своё дело. Новички не дрожали. Я был горд.

Вечером ко мне пришёл один из разведчиков. Молодой, усталый, но глаза горели.

— Лекарь… Там… я видел. У них в стане раненые есть. Много. Их не лечат. Просто умирают.

— Почему ты мне это говоришь?

— Просто… Чтобы вы знали. Что там — хуже, чем тут.

Я кивнул. Иногда такие слова важнее карт и распоряжений.

Когда ночь опустилась, я смотрел в сторону, откуда должна была прийти вражеская сила. Там, в темноте, уже было чьё-то дыхание. А здесь, среди моих людей, — тишина. Спокойствие. Готовность.

Мы не искали битвы. Но если она придёт — мы примем её стойко. И вытащим тех, кого сможем. Как всегда.

Перед сном я обошёл палатки. Подслушал разговоры, храп, шёпот. Один из юных помощников — Гришка, что недавно ещё землю копал под картошку у матери, — сидел у факела и перебирал бинты.

— Спать-то не хочешь, Гришка? — спросил я.

— А вдруг не проснусь? Лучше уж пока глаза видят, делать, — ответил он. Я не стал спорить.

Утром начали строить небольшие щиты из жердей и кожи — на случай, если придётся быстро вытаскивать раненых из-под стрел. Артемий предлагал поставить дымные костры для сигнала — если начнётся атака с другого фланга. Тимур работал с охраной, просчитывал путь от поля боя до госпиталя, чтобы не затоптали и не сбили.

За обедом я объяснял новобранцам, как отличить смертельную рану от той, что можно вылечить. Что делать, если человек в беспамятстве. Когда не стоит тратить силы. Жестоко, но иначе — никак.

К вечеру пришёл священник — из наших. Не ругался, не поучал. Просто стоял и смотрел на костёр. Потом тихо произнёс:

— Ты лечи. А я — молиться стану.

Я только кивнул.

В этот вечер не было песен. Только ветер. И странное ощущение: завтра всё изменится.