Утро было серым. Небо стягивалось низкими облаками, и от этого в груди было чуть теснее, чем обычно. Мы выехали из Москвы на четвёртый день после приказа. Впереди — сухой путь по военным маршрутам, через припечённые солнцем поля, глухие рощи и запылённые селения. За спиной — столица, которая казалась теперь не громоздким городом, а оберегом, оставленным на время.

Со мной шёл мой медицинский отряд: Тимур, Артемий, несколько опытных учеников и около ста пятидесяти санинструкторов, распределённых по сотням дружины. Все знали, зачем идут. Каждый понимал: дорога будет опасной, и не всем суждено вернуться.

— Не бойся, — сказал Тимур, когда мы пересекали первый брод. — Даже если сгинем, то не зря.

— Мы не сгинем, — ответил я. — Мы ещё многим понадобимся.

Колонна растянулась. Воины шли отдельно, мы — чуть в стороне, чтобы не мешать, но и не отставать. Каждые два часа — остановка. Проверяли повозки, запасы, раны от ремней, уставшие ноги. Травы и мази использовали уже в пути. Один из новобранцев натёр ногу до волдыря, пришлось вскрыть и перевязать.

На третий день пути мы достигли брошенного монастыря. Его определили под временный привал. Стены хоть и обветшали, но крыша держалась. Мы расположились во внутреннем дворе, поставили казан, развернули носилки, начали готовить настои.

Под вечер привели первого раненого. Не с поля боя — с дороги. Упал с телеги, сломал ключицу. Я осмотрел, вправил, закрепил. Больной терпел, зубами грыз пояс, но не закричал.

— Держись, — сказал я. — Кости заживут, а память о твоей стойкости останется.

После ужина ко мне подошёл командир дружины, княжеский воевода по имени Степан Микулин.

Наша армия составляла около трёх тысяч человек. Большинство — ратники из московской и княжеской дружины, в кольчужных доспехах, с копьями, саблями, топорами, а кое-кто и с алебардами. Были и стрелки с луками, и арбалетчики. У каждой сотни — свой старший, у обозов — отдельный управляющий. Повозки гружены провиантом, оружием, медицинскими запасами, кузнечным инструментом и даже походной баней. Позади шли плотники, лекари, повара и несколько мастеров на все руки. Коней было более семисот — боевые, вьючные, упряжные.

Санинструкторов было ровно по пять на каждую сотню — обученные, снаряжённые, они шли при своих отрядах и знали, что делать при первой же тревоге.

Мы были готовы к затяжному походу.

— Слыхал, ты и в Новгороде, и в Москве хорошо себя показал.

— Было дело, — ответил я.

— Значит, и здесь твоя помощь очень сильно понадобится нам. Ты и твои… как их… санинструкторы. Обозвали мудрёно. Но дело делают.

— Я обучал, как умел. Главное, чтобы живыми вытаскивали.

Он кивнул.

— Живыми — нынче редкость. Береги своих. Сзади при обозе будет твоя зона. Если будет бой — подгони ближе. А людей тебе, может, ещё подкинут. Посмотрим.

Ночь выдалась спокойной. Только костры потрескивали. Я долго не мог уснуть. Смотрел на звёзды и думал: как много теперь на наших плечах. И как мало мы можем предугадать или изменить.

Мы шли на юг. К войне. К жизни. К смерти. Но теперь мы были готовы встретить всё это лицом к лицу. И с полными сумками бинтов, угля и подорожника.

На четвёртый день пути мы оказались в деревушке, где нас встретили с тревогой — несколько дней назад неподалёку видели дозор хана Ахмата. Я осмотрел местных, дал рекомендации старосте: как организовать укрытия, где разместить женщин и детей в случае опасности. Мы оставили там пару связок бинтов, мешочек с сушёной календулой, и поехали дальше.

Каждый вечер мы устраивали короткий привал с обучением. Я брал нескольких санинструкторов и повторял с ними основные приёмы: наложение шины, остановка кровотечения, способы перемещения раненого. Артемий организовывал дежурства у телег с припасами. Тимур следил за порядком и лично проверял всё, что касалось охраны лагеря.

На седьмой день путь начал тяжело даваться. Дождь размыл дорогу, лошади скользили, у многих от сырости опухли ноги. Мы перевязали десятки ступней, сварили отвар из дубовой коры, чтобы снимать воспаление. Один из старших дружинников вечером подошёл ко мне и молча пожал руку. Он не знал, как выразить благодарность — и не нужно было слов.

На привале я записывал наблюдения: кто чаще травмируется, какие травы лучше помогают, как быстрее перевязать рваную рану. Я понимал — то, что мы сейчас делаем, может стать основой для будущих уставов. Своей рукой я вычерчивал схемы расположения госпиталя при битве, вёл учёт снадобий. В глазах многих уже не было сомнения.