Прошёл ровно месяц с той памятной аудиенции. И за это время всё изменилось. Москва больше не казалась недоступной твердыней — теперь я знал её улицы, знал людей, знал, где лучше достать отвар пустырника, а где найти кузнеца, что согласится выковать крюк для вытяжения переломов.

Медицинская служба не просто начала работать — она кипела. За месяц ко мне обратились более двухсот человек: крестьяне, дружинники, торговцы, слуги бояр, даже пара монахов. Мы лечили всех. Не спрашивали, кто чей.

Помощников и учеников собралось более пятидесяти. Из них я особенно выделил трёх:

— Лука — кряжистый парень из кузнецов, удивительно ловко справлялся с тяжёлыми ранами и даже сам начал учить других перевязкам;

— Илья — молодой подьячий, знал грамоту, записывал рецепты, систематизировал наши методы, вёл журнал приёмов;

— Анна — вдова стрельца, которую я однажды вытащил из горячки. После выздоровления сама пришла проситься в ученицы. У неё был невероятный глаз на тревожные симптомы.

Мы организовали три приёмных избы: одна — для лёгких случаев, вторая — для тяжёлых, и третья — для обучающих занятий. Тимур стал неотъемлемой частью всей этой машины. Он был не просто моим помощником. Он был тенью, негласным телохранителем. Он никогда не задавал лишних вопросов, но всегда стоял в нужном месте. Его молчание действовало на многих лучше любых слов.

Агитационная работа велась ежедневно. Мы объясняли людям, почему важно умываться, чистить раны, кипятить воду, не есть гнилого. Кто-то смеялся. Кто-то злился. Но были и те, кто слушал. А потом сам шёл и учил соседей. Так начиналось движение, которого здесь прежде не знали — от одного человека к другому, от слова к поступку.

Князь присылал вестовых, интересовался, как идут дела. Один раз даже передал в дар бочонок мёда и корицу — мол, «пущай для пользы». Я понял: он следит. И пока доволен.

Под вечер, на тридцать первый день, в ворота постучали. Я вышел — и увидел Марфу.

Она была в дорожной одежде, пыльная, но улыбающаяся. За спиной — узел с вещами.

— Приехала, — сказала просто.

Я молча подошёл и взял её за руку.

Вечером, когда мы уселись за стол, я спросил:

— Как там?

— Всё хорошо, — ответила она. — Люди обучены. Я оставила тех, кто справится. Там теперь не пусто. Можно быть спокойным.

Я смотрел на неё — и видел женщину, которая не просто ждала. Она жила, учила, помогала. Она стала сильнее.

Но с успехами пришло и другое. Лекари при дворе начали хмуриться. Пошли слухи. Сначала мелкие: мол, чужак, без сана, без обряда. Потом — доносы. Что якобы лечу еретически. Что порчу насылаю. Что мёртвых не оплакиваю, а вскрываю ради забавы.

Я знал, откуда это. И знал, кто молчит, но следит. Но не отвлекался. Делал своё. Потому что мои руки за день спасали десятки. А те, кто шептали в углу, только губы терли да чернила переводили.

В эти дни я всё чаще думал: сильное государство — это не только ратники и пашни. Это ещё и те, кто ставит на ноги. У нас есть чем воевать, но надо и чем лечить.

Здоровый человек — это больше хлеба. Больше силы. Меньше страха. И если моё дело не прекратится завтра — возможно, через годы у каждого воеводы будет фельдшер, а у каждого посада — своя лечебница.

Я не мечтал. Я работал. Потому что знал: теперь всё только начинается.