Прошло ещё три недели с того дня, как Марфа прибыла в Москву. Город начал восприниматься не как временная станция, а как место, где можно пустить корни. Медицинская служба теперь действовала слаженно, как часовой механизм. Мы не просто лечили — мы стабилизировали, обучали, развивали. В отдельной избе начали занятия с женщинами, где Марфа вела занятия по уходу за больными и основам травничества.

С каждым днём пациентов становилось больше. Ходили слухи, что даже боярские семьи начали спрашивать, можно ли попасть на приём «к тому лекарю, что не берёт взяток и лечит всех одинаково». Тимур шутил, что мы скоро понадобимся самому архиепископу. Я только хмуро усмехался: чем выше к солнцу — тем больше видно тебя тем, кто сидит в тени.

Зависть и злоба не исчезли — наоборот, они затаились. Слухи ходили всё чаще, и уже не только среди уличного люда. Один из дьяков, что раньше говорил со мной сдержанно, теперь открыто говорил о «непроверенной деятельности» и «сомнительном влиянии на народ».

Однажды вечером ко мне пришёл человек в дорогом кафтане. Назвался приближённым одного из бояр. Говорил вежливо, с прищуром:

— Боярин ваш труд высоко ценит. Но уж не хотите ли вы… скажем, делиться знаниями только с избранными, а остальным — не более чем подачки, да и те с чужого позволения. За это можно жить спокойно и с почётом.

Я молча посмотрел на него.

— Убирайтесь, — сказал я наконец. — Я не продам ни руку, ни разум.

Он ушёл, не сказав ни слова. Но на следующий день проверяющих стало вдвое больше.

Тем временем работа кипела. Один из вечеров выдался особенно трудным: привели сразу троих с ожогами — в городе загорелась лавка, а потом началась давка на узкой улице. У одного — глубокий ожог руки, у второго — обожжено лицо, третий просто задыхался от дыма. Мы работали почти до рассвета. Тимур разносил воду и бинты, Марфа обрабатывала мазью ожоги, ученики носили настои. Я понимал: мы справляемся. Не идеально, но со всеми стараниями и усердием.

Тем вечером Тимур зашёл ко мне и сказал:

— За нами ходят. Уже три дня. Двое. Один с мечом, другой вроде монах. Всматриваются, перешёптываются. Видел, как один из них говорил с тем дьяком, что тебя не любит.

Я кивнул. Не удивился. Всё шло к этому.

— Пусть смотрят, — сказал я. — Мы делаем то, что нужно.

Но внутри закралось беспокойство. Значит, не просто сплетни. Значит, чья-то власть почувствовала угрозу.

На четвёртую неделю пришла весть: хан Ахмат движется. Границы тревожны. Дружины начнут сбор. И вместе с этим — запрос от приказа: предоставить список лекарей, способных сопровождать ратников.

Я понял: приближается то, ради чего я, возможно, и попал в это время. Не просто лечить, а спасать воинов, когда кровь хлещет рекой, а помощи ждать неоткуда.

И я начал собирать команду.

Началась подготовка кадров для княжеских дружин — так называемых санинструкторов. Я ввёл правило: к каждой сотне дружины прикрепляется пятёрка таких помощников. Они знали, что делать в бою, как оказать первую помощь, как остановить кровь, как эвакуировать раненого. Я передал им все знания по организации медицинской службы в армии, которые мог передать. Мы не просто готовились — мы строили новую систему. В случае обширных столкновений я также предусмотрел создание полевого медицинского госпиталя — места, где можно будет принять множество раненых, отсортировать их по тяжести и оказать первую помощь.