До Москвы было чуть больше недели пути. Мы выехали при рассвете — туман стелился над полями, воздух был прохладным, но в нём уже чувствовался запах близкого зноя. Повозка шла медленно, колёса скрипели, будто жаловались на каждую кочку. Тимур ехал рядом верхом. Молча. Он всё понял ещё тогда, когда услышал слова гонца. Теперь мы были не просто странниками. Мы стали делом, которое заметили.

— Думаешь, там спросят, кто мы такие? — спросил он как-то на третий день пути.

— Спросят, — ответил я. — И не раз.

— А если им что-то не понравится — как быть тогда?

— Тогда будем говорить поступками.

Он кивнул. И больше не спрашивал.

Первый день прошёл спокойно. Мы остановились на ночлег у старой мельницы — пустой, заброшенной, с провалившейся крышей. Рядом журчал ручей. Я развёл костёр, сварил похлёбку из кореньев, мяса и пшена и долго смотрел на огонь. Перед глазами всплывали лица из Лужков, из Глухарёво, из Слободы. Люди, раны, детские руки, старческие глаза. Сколько всего пронесли мы за это время.

"Ты меняешь этот мир", — сказал когда-то Тимур. Тогда я только усмехнулся. А теперь… теперь не был уверен, что он не прав.

На четвёртый день случилось первое осложнение. Путь преградила размытая переправа. Пришлось петлять по лесным тропам, прокладывать путь через чащу, где кони спотыкались, ветки били по лицу, а земля была скользкой, как сало. Однажды ночью мы сбились с пути и провели под открытым небом, под дождём, укрывшись под повозкой. Тимур мок под простынёй и смеялся:

— Хорош лекарь, а крышу не предвидел!

— Значит, не всё ещё знаем, — буркнул я. — Учиться всегда надо.

На седьмой день мы вышли к деревне, где и произошёл случай с раненым. Мужчина упал под телегу, получил рваную рану бедра. Его родные пытались перевязать рану тряпками и мочой, как учила старая бабка. Но запах гнили и грязи уже шёл тяжёлый.

Я не ждал объяснений. Достал нож, щипцы, мёд, уксус, травы, промыл, вычистил, забинтовал. Мужчина кричал, но терпел. Я дал указания жене — промывать настоем ромашки и дубовой коры, повязки менять утром и вечером.

— Главное — не бойтесь. Гной — это не смерть, это борьба. Важно, чтобы он выходил.

Они благодарили, как могли. Я оставил им мешочек с сушёной календулой и поехал дальше.

На восьмой день пути мы остановились у широкой реки. Был вечер. Над водой тянуло прохладой, комары вились над травой, и костёр трещал особенно сухо. Тимур сидел с другой стороны, крутил в пальцах ножик, вырезал что-то на деревяшке.

— Ты всё записываешь, что делаешь? — спросил он вдруг.

— Да. Даже мысли, если важны.

— Зачем?

— Потому что я не вечный. А то, что делаю — должно остаться. Хотя бы строчкой. Хотя бы куском коры, что кто-то найдёт через сто лет.

Он замолчал. А я подумал: может, именно в этом и смысл всего?

Когда оставалось три дня до Москвы, началась жара. Земля трескалась, пыль вставала стеной. Мы ехали по просёлкам, через постоялые дворы, на которых меня узнавали. Кто-то давал хлеб, кто-то просил взглянуть на язву, кто-то просто говорил:

— Мы слышали. Спасибо тебе.

И тогда я понимал: слухи идут впереди. А с ними — надежда. И если в Москве думают, что меня можно направить, приручить, влить в их устои — они ошибаются. Я буду полезным, но никогда не стану таким же, как они, действовать их методами и плясать под их дудку.

Потому что видел боль. Потому что держал на руках умирающих. Потому что я — лекарь.

И пыльная дорога вела нас всё ближе к решающей встрече. Там, где будет не только дворец, не только князь, но и первый взгляд, который определит: враг ты или друг.

Но я не боялся. Я делал своё дело. И значит — был на своём месте.