Мы вернулись в Слободу намного быстрее, чем добирались до Лужков. Обратная дорога всегда короче, когда за плечами выполненное дело, когда знаешь: сделал всё, что мог. Повозка скрипела, колёса вязли в земле. Тимур сидел рядом, молча, ссутулив плечи, как будто за эти дни вырос лет на десять.

Я сам будто сросся со своей одеждой. Она пахла гарью, потом, снадобьями, дымом и тревогой. Но больше всего — усталостью. Не той, что в теле, а той, что где-то под рёбрами.

Марфа вышла встречать нас ещё у окраины. Без лишних слов, без улыбок. Просто посмотрела, как мы идём, и поняла всё без объяснений. Взяла у меня из рук мешок с отварами и сказала только:

— Печку затопила. Вода греется.

По приезду мы попросили выдать нам чистую одежду. Старую сложили за околицей и сожгли — пропиталась она слишком многим. Я спал почти сутки. Без снов, без мыслей. Падаешь — и будто растворяешься. А проснувшись, первым делом — в баню. Жёг пучки полыни, полоскал рот настоем дуба, кипятил одежду и натирался уксусом, я знал: зараза вещь предательская. Лучше перебдеть.

Прошло больше двух недель с тех пор, как мы вернулись из Лужков. Работа кипела: я лечил, люди выздоравливали и уходили, кто-то приходил с новыми болячками, деревня словно оживала, но с некой настороженностью. Я продолжал учить учеников — травы, припарки, обтирания. Записи, повязки, порядок.

К обеду одного дня прибыл гонец. Но не тот, как раньше, на издыхающей лошади. Этот — крепкий, холёный, с добротным седлом и перстнем с печатью. Посланец из Москвы. Не просто письмо привёз, а грамоту с сургучом и велением читать вслух.

Он вышел на середину двора, откашлялся и развернул свиток:

— По воле великого князя Ивана Васильевича, сообщается: Лекарю Дмитрию, за спасение деревни Лужки от моровой заразы, за умелое врачевание и храбрость — объявляется похвала. Повелено явиться в Москву. Для доклада, встречи и дальнейших распоряжений.

Народ гудел. Кто крестился, кто кивал, кто шептался. Тимур, стоя сбоку, смотрел на меня, как на боярина, которого только что в приказ вызвали.

— Это ж... не просто, — пробормотал он. — Это ж… двор.

Я ничего не ответил. В голове шумело. Столько дел тут — не окончено. А теперь — Москва. Сердце кольнуло.

Вечером мы сидели втроём — я, Марфа и Тимур. На столе стояла репа, капустный пирог и сушёная рыба. Я рассказал всё, как есть.

— Я еду. А ты, Марфа, останешься. Ведёшь записи, как учил. Ученики — у тебя. Всё, что успел передать — передал. Всё, что знаю — ты усвоила.

Она слушала молча, потом сказала:

— Слишком рано. Но раз зовут — значит, страшно им стало, что ты тут.

Я только вздохнул. Может, и так. А может, просто заметили.

В путь мы вышли с первыми лучами солнца. Ветер был тёплым, как дыхание земли, но не ласковым. На дороге попались два бродяги, один обоз, воз с мёдом. Кто-то узнал меня, кланялся. Кто-то крестился. Кто-то, наоборот, отходил в сторону, будто чувствовал — с этим человеком связана большая беда или большая сила.

Мы ехали по долинам, мимо брошенных деревень, мимо полей. Я записывал всё: названия трав, симптомы, методы, даже странные местные поверья. В одной деревне, где мы остановились на ночлег, женщина показала мне руку дочери — опухшую, с покраснениями. Оказался укус змеи. Я вычистил, проколол, приложил настой полыни и золу. Девочка к утру заснула спокойно. Отец девочки подарил мне нож. Простой. Но с крепким лезвием.

На четвёртый день пути остановились у реки. Поставили лагерь. Развели костёр. Я сидел у воды, глядя, как плывёт пепел с берега. Тимур варил похлёбку. Было тихо. Очень тихо. Даже птицы не кричали.

— Ты ж знал, да? — спросил он вдруг. — Что всё это — не просто так. Что тебя рано или поздно заметят.

Я молчал.

— А хочешь туда, в Москву?

— Не знаю, — честно ответил я. — Знаю только одно: всё, что будет там — будет по-новому. А мы сделаем всё, что можем. Как и раньше.

Над рекой поднимался дым костра. В отражении воды — небо. Чистое, как память. И мне казалось — вот оно, настоящее. И вот оно, будущее. Только бы хватило сил дойти.