Когда рассвет пробился сквозь тонкий слой тумана, пропитанного костровым дымом и первыми ароматами весенней влажной земли, я уже был на ногах. Сумка — привычная, тяжёлая, как вторая кожа — лежала у порога, рядом свёрток с бинтами, щипцами и запасами сушёных трав. За спиной лагерь просыпался медленно: гулкие шаги, посапывания лошадей, негромкие команды. Мы с Марфой должны были выйти сегодня. Путь — в Слободу, туда, где новые тревоги, где новые раны, где, как говорили, нужна рука лекаря.

Слободой называли приграничный острог — не деревня, но и не крепость. Место, куда стекались и казаки, и купцы, и ремесленники, и беглые, и те, кто искал лучшей доли. Последние схватки с остатками степняков закончились недавно, но весть шла: люди нуждаются в помощи, и нет там ни бабки, ни знахаря, кто бы взялся лечить. Волконский дал разрешение, под честное слово, что вернусь, как позовут — и снабдил письмом к сотнику, стоящему там с гарнизоном.

Мы сели на телегу — я, Марфа, и Тимур, который настоял: «Никуда без меня, лекарь. Уж больно ты неприятности притягиваешь». Он был вооружён до зубов: топор, нож, да рогатина — на всякий случай. А я просто молчал. Мне нужно было думать.

Дорога заняла два дня. Поначалу шли по просеке, где деревья стояли высоко, а воздух был наполнен ароматом мокрого мха и коры. Переправлялись через ручьи по стволам, сдирали грязь с телеги, когда застревали в рыхлом снегу. Ночевали под открытым небом — у костра, где я варил отвар, а Тимур рассказывал старую байку про медведя и пьяного солдата. Марфа слушала молча, улыбаясь. А утром, натощак, я осматривал путников — старую привычку было трудно сдерживать. Один с лихорадкой — дал настой ромашки и мёда. Другой с нарывом на бедре — вскрыли у ручья, промыли, перевязали. Марфа вела себя как полноправный помощник, а порой — как хранительница. Её руки крепко держали поводья, её глаза замечали то, что ускользало от меня. Мы почти не говорили, но и не нужно было — тишина между нами была живой.

Слобода не встретила нас хлебом с солью. Она раскинулась среди полей, окружённая частоколом и речкой с мутной водой. Избы были низкие, с чёрными крышами, у ворот курились дымки, слышались детские крики и лай собак. Люди выглядывали из-за плетней, шептались, прятали малышей за спинами. Приезжие тут нечасто. И потому, когда мы подъехали, сразу послышался шум возни, и один долговязый мужик выскочил вперёд:

— Кто вы будете?

— Фельдшер, — ответил я. — А это мои спутники.

— Фельд… кто?

— Лекарь, — пояснил я. — Лечу. Могу помочь. Если надо.

Пауза, подозрение. Потом — движение в толпе, и навстречу вышел сотник. Он был в кольчуге, с сединой в висках, и взгляд у него был, как у того, кто уже многое повидал.

— Ты есть тот, кто княжа родича спас? — спросил он.

Я кивнул.

— Тогда заходи. Место у нас скромное, но нужда большая.

И только мы вошли, как толпа расступилась — и вынесли мальчика. Лет семи, худой, горячий, глаза мутные. Один из местных шепнул:

— С вечера бредит. Мать плачет, отца нет. Ты глянь…

Я уже стоял на коленях, прикоснулся к лбу. Жар сильный, дыхание сбивчивое, пульс частый. Знакомо. Инфекция.

— Воды. Чистой. Трав. Ромашка, мята, шалфей. Обтирания. Остужать, поить.

Толпа зашевелилась. Кто-то побежал, кто-то тащил кувшины. Через четверть часа всё было готово. Я работал быстро — привычно. А Марфа помогала, отжимала тряпьё, гладила лоб. Тимур стоял в дверях, заслонив нас от суеты. Всё было, как должно.

К вечеру мальчику стало лучше. Он тихо попросил пить — голос был слабый, но живой. Я улыбнулся. Чувствовал, как напряжение отпускало плечи, как в груди поднималось что-то тёплое, почти забытое — удовлетворение. Марфа сдержала слёзы. А я подумал: ради таких моментов стоило пройти всё. Даже если дальше будет труднее. Мы были там, где нас ждали.

А завтра будет новый день. И новые раны. Но уже не будет страха — а только дело.