Весна в эти края приходит не по календарю, а по знакам: вороны садятся ближе к людям, снег темнеет от золы и копоти, а под ногами хлюпает вместо хруста. В одну из таких капельных утреней я стоял у длинного деревянного стола, что мы соорудили из разобранной телеги, и учил учеников различать травы: какие лечат, какие калечат, а какие просто пахнут приятно, но толку от них, как от зайца в латах.

— Вот это, — показываю, — календула. Цвет жёлтый, как солнышко, на ощупь липкая. Запомнили?

— Калюндра… — пробормотал один.

— Не калюндра, календула. Запоминай по-своему, но не путай с девясилом.

И тут произошёл случай, ставший любимой байкой у костра. Один из моих учеников — парень с прозвищем Рыжий, из-за волос цвета моркови, однажды решил сам приготовить целебный компресс из редьки, лука и козьего навоза. Он всё смешал, как понял, и принёс раненому стрельцу, уверяя, что это 'вытянет зло'. Тот, ничего не подозревая, приложил. Через пять минут от его хаты шёл такой аромат, что лошади начали ржать и мотать головами. Сам стрелец, почуяв, вылетел из избы с воплем, требуя отмыть его, пока не впиталось. Смеялись все, даже старший десятник, у которого до того лицо не двигалось ни на дюйм. Я, конечно, объяснил, что навоз не лекарство, но с тех пор ученика звали не иначе как 'Козий целитель'.

Смех был громкий и дружный.

Тем временем наша школа разрасталась. Уже шесть человек могли отличить ожог от воспаления, знали, что гной — это не всегда плохо, а отвар из дубовой коры можно прикладывать к язве, если нет ромашки. Мы делали самодельные жгуты из старых поясов, изготавливали носилки из жердей и сшивали мешки под сушёные травы. Я учил их не только лечить, но и слушать, смотреть, замечать мелочи: как человек дышит, как потеет, как бледнеет.

Марфа помогала готовить обед — густой суп с перловкой, сушёной рыбой и щепоткой корней. С каждым днём кухня пахла увереннее, лагерь жил упорядоченно, и люди — даже суровые воины — подходили к нам не только за лечением, но и просто — поговорить, посидеть.

На пятый день в лагерь прибыл гонец из Москвы. Прискакал на усталой лошади, лицо в дорожной пыли, рука сжата на свитке. Волконский развернул его, пробежал глазами и прочёл вслух:

«Деятельность лекаря Дмитрия признана достойной. Разрешено расширить число обучаемых. При необходимости — направить ходатайство о помощи. Великий князь из Москвы знает и благоволит делу вашему.»»

Это была важная весть.

— Видишь, — сказала Марфа, глядя на меня с прищуром. — А ты всё боишься, что зря стараешься.

— Уже не боюсь, — ответил я.

И добавил вслух:

— А сейчас — всем за дело. Весна не ждёт. Как и беда.

Так, в самом сердце глины, пепла и боли, под строем голосов и ароматом отвара, мы строили нечто большее, чем лазарет. Мы строили надежду.