Наутро тишина была мертвая. Не звенящая, не напряжённая, а именно — мертвая. Весенние клочки снега стали серыми. Кровь, копоть и дым впитались в землю. Пахло гарью, железом и ещё чем-то тяжелым, что не отпускает — запах смерти.

Я лежал, но долго не мог оставаться в таком положении. Поднялся, опираясь на палку. Бедро болело тупо, вязко, будто внутри кость стала свинцовой. Но я мог стоять — а значит, мог работать.

Марфа помогла выйти. Шатры были разорены, часть обгорела. Некоторые тела уже покрыты полотнами. Другие ещё стонали. Мои санинструкторы, кто остался, продолжали работать: таскали воду, обмывали мертвецов, укрывали живых.

Воевода Волконский стоял у карты, опёршись на топор.

— Потери? — спросил я.

Он посмотрел, медленно.

— У нас — тридцать два убитых. Около полусотни раненных. Девять — безвозвратно калеки.

— Противник?

— Судя по разведке, более сотни тел. Кто-то забрали с собой. Точно не знаем. Они отступили в степь. Но скоро вернутся. Это была разведка боем.

— Мясо… — прошептал я.

— Ага, — кивнул воевода. — Но и мы им зубы показали. Это хорошо. Ты много спас, фельдшер. Без тебя, может, и сотню бы не добрали.

Я не отвечал. Пошёл к раненым. Подмастерье из «санинструкторов» держал голову молодого дружинника, у которого рука висела на сухожилии.

— Сынок, ты как? — спросил я.

— Хочу жить, — прохрипел тот.

— Значит, будешь. Потеряешь руку — обретёшь мощь в ногах. Сам ходить сможешь. Жену найдёшь. Не вся сила в руках.

Он попытался улыбнуться.

Подошёл один из ополченцев, бывший пастух:

— Лекарь… вчера… я двоих вытащил. Они живы. А ещё был один… умер у меня на спине. Я не знал… что делать.

Я положил руку ему на плечо.

— Ты сделал всё, что мог. Тех, кого спас — они теперь живы благодаря тебе. А тот, кто умер… он ушёл не в одиночестве. Ты был с ним до конца. И это важно.

К полудню мы похоронили мёртвых. Без речей. Просто под холм. Кресты сколочены наспех, но ровно.

Перед закатом ко мне подошёл Трофим. Он был весь в копоти, с порванным рукавом, но без ран.

— Лекарь… Я думал, что не выживем. А ты стоял. Даже с кровью на ноге, ты стоял.

— Потому что знал: ты и остальные — держитесь.

— Скажу как есть. Не словом — делом. Я теперь всегда рядом. Даже если снова пойдём в степь.

Я сжал ему руку. Просто. Без слов. Он понял.

Вечером Волконский подошёл ко мне у костра.

— Князь узнает. Я доложу. Ты не просто лекарь. Ты — сила. Жаль, таких мало.

— А вы, воевода?

— Я — топор. Ты — сшиваешь, я — ломаю. Но пока мы рядом — стоим крепко. И каждый делает своё.

Марфа сидела рядом, тише всех. Смотрела на небо. Я знал: она всё видела. Каждого.

— Ты жив, — сказала она, не глядя.

— Да.

— А значит — не зря всё.

Я молчал. Потому что знал: дальше будет хуже. Но пока мы держимся — всё преодолеем.