Он был молод. Смуглый, крепкий, с запекшейся кровью на боку. Принесли его на рассвете, в плаще, завёрнутом в охапку сена. Говорили, попал под саблю — глубокий разрез от ребра до живота. Лошадь испугалась, встала на дыбы, и он рухнул. Его схватили свои и донесли. Раненый бледнел прямо у меня на глазах.

Я знал: времени нет.

Рядом был Трофим, один из санинструкторов и Марфа. Я работал быстро. Перевязка, сильное прижимание, обтирание, затыкание внутреннего кровотока — всё, что знал, всё, что умел. Но кровь текла.

Он смотрел на меня широко распахнутыми глазами.

— Жить хочу… — прохрипел.

— Держись, — сказал я. — Я с тобой.

Но через минуту его руки ослабли. Голова запрокинулась. Я нажимал на грудь, вдыхал, снова нажимал. Он не вернулся.

Я сидел в грязи, в крови, в тишине. Руки дрожали. Сердце билось медленно и тяжело. Трофим присел рядом, молча. Несколько мгновений — только треск огня и вонь смерти.

— Ты не виноват, — тихо сказал он.

Я не ответил.

— Я видел, как ты боролся. Не каждый так делает. Не каждый даже пытается. Но ты… ты не просто лечишь. Ты вцепляешься в человека, будто это твоя собственная плоть.

Я посмотрел на него. Он не смотрел в ответ. Смотрел в костёр.

— Я рос на северной окраине, — продолжил Трофим. — Голодал. Видел, как мать плачет от боли в животе — и нечем помочь. Как соседа забили за мешок муки. Жил с ножом в руке. Учил себя бить всегда первым. И я умею убивать. Но ты… Ты учишь нас — как спасать. Без выгоды. Без страха. Просто потому, что можешь. И хочешь.

Он замолчал. Потом медленно добавил:

— За таких, как ты, стоит стоять до конца. Ты мой товарищ, Дмитрий. Не за ранг, не за силу. За то, что ты настоящий.

Я кивнул. Грудь сжалась от чего-то тёплого, сильного. Было больно — но и одновременно легко.

Я не спас того парня. Не успел. Но в тот вечер я понял: я больше не один. У меня был друг. И он стоил десятка.

А значит — ещё есть, за что держаться.