Они пришли до рассвета. Не было труб, не было гудков. Только свист. Долгий, тянущийся, как холод по спине. Потом глухой топот, будто земля зашевелилась. Ещё до рассвета дозорные заметили движение на востоке. Царская дружина поднялась без суеты — натягивали кольчуги молча, брали оружие, занимали позиции. Крик поднялся не от паники, а как сигнал: «НАСЕДАЮТ!»

Всё смешалось.

Сначала — стрелы. Тонкие, длинные, с костяными наконечниками. Шли враги волнами. Один юнец из моих помощников упал сразу, с воплем, схватившись за шею. Я кинулся к нему, но было поздно — кровь шла струёй, как из ведра.

Их было больше. Намного больше.

С востока — рой всадников, как тени. На шкурах, с луками, с саблями, орущих на языке, что я не понимал. Они атаковали на скаку, уходили, снова возвращались. Стража встретила их у валов, но вскоре бой переместился внутрь лагеря.

Дружинники уже стояли в полном вооружении, щиты блестели в предрассветном свете. Копья ломались, люди падали, по снегу текла кровь — густая, тёмная, горячая. Я уже не чувствовал ног. Раненых становилось всё больше. Один — с распоротым боком, другой — без кисти, третий — с куском дерева в груди. Санинструкторы работали как могли. Один тащил раненого, другой оборачивал лоскут на плече, третий просто держал голову парню, что стонал без слов.

Я оперировал на земле. Нож нагревал на углях, резал, зашивал бойцов. Пальцы скользили. Я думал, что готов — но к такому не готов никто. Один парень орал так, что голос хрипел, пока я вытаскивал у него обломок стрелы из груди. Другой только смотрел — молча, но слезы лились по щекам.

Слева вспыхнуло пламя — кто-то опрокинул бочку со смолой, и она загорелась от огненной стрелы, разнеслось пламя по снегу и соломе. Оно охватило шатёр. Марфа была у шатра, но её оттолкнул один из воинов. Я подбежал, увидел — жива, только копоть на лице. Обнял её на секунду и снова побежал.

Потом был удар. Острая боль в бедре. Что-то вошло и вышло. Я упал на колено. Рука тут же легла на рану. Тёплая кровь — много. Знал — шальная стрела. Рядом закричал мой подручный:

— ЛЕКАРЬ!

— Живой! — крикнул я.

Меня утащили в укрытие. Перевязал сам, дрожащими руками. Ткань намокала, но я прижимал её крепко. Работать не мог, но командовал: «Этому — повязку выше! Тому — лед на голову! Ты — кипяти!»

Мясо. Так это и было. Люди — как куклы, рвутся, падают. Земля — не земля, а каша из глины, снега и крови. Крики. Плач. Кто-то молится. Кто-то смеётся — от безумия. Один из моих вытащил троих, сам потом умер от крови, истёк.

К полудню стало тише. Враги отступили. Не победили, но и не проиграли. Они ушли, оставив нас в хаосе. Как будто хотели показать — мы ничто.

Я лежал, холодный, вспотевший. В шатре — мрак, запах палёного, пота, страха. Рядом Марфа держала меня за руку.

— Ты со мной, — сказала.

— Я с тобой, — ответил.

И за пределами шатра, за лоскутами ткани, лежала исковерканная земля. Но мы были живы.

Пока что.