На шестой день в укреплении наступила тревожная тишина. Ни одного раненого, ни одного гонца. Только ветер, поднимающий пепел с кострищ, да синие вороны над стенами. Мы все понимали — перед бурей всегда затишье.

И буря пришла. Но не враг — сначала наша конница.

Днём, когда солнце стояло прямо над заснеженными холмами, мы услышали ритмичный гул. Земля дрожала. Я вышел за палисад и увидел колонну. Сначала шли дозорные — в кафтанах с кольчужной грудью, на плотных северных лошадях. За ними, ровными рядами — царская дружина.

Было их не менее двух сотен. Конные войны, в боевых доспехах, с круглыми щитами, латы на плечах, железные шлемы с бармицами. Некоторые — в меховых плащах с княжьими знаками. За всадниками — обоз: телеги с копьями, пищалями, сумами, с поварским шатром. От копыт валил пар, от людей — запах железа и пота.

Во главе ехал мужчина лет пятидесяти, статный, с густой сединой в бороде, в чешуйчатом доспехе, подбитом темным мехом. Он держал узду одной рукой, в другой был увесистый шестопёр. Глаза — пронизывающие.

— Где тут ваш лекарь? — спросил он, осматривая укрепление.

— Здесь, — ответил я и шагнул навстречу.

Он спрыгнул с седла, подошёл ближе, оглядел меня с головы до ног. Без недоверия. Скорее — с интересом.

— Андрей Волконский. Воевода. Мы под княжьим словом. Говорят, ты шьёшь плотнее, чем баба портки. Будем проверять.

Он хлопнул меня по плечу — сильно, но не зло.

— Сколько у тебя тут в живых, лекарь?

— Девять стражников на ногах. Ещё пятеро поправляются. Остальные — не могут держать оружие.

— Будем усиливать.

К вечеру мы разместили раненых в шатрах, я проверил припасы. Ко мне подошёл десятник местной обороны — мужик с широким лицом и ладонями, как лопаты.

— Есть тут несколько человек. Не воины, но держаться могут. Мельник, кузнец, два подмастерья, пастух. Все живые, хотят помочь.

Я вышел, осмотрел их. Простые — но с глазами, что видели беду.

— Теперь вы — мои санинструкторы, — сказал я.

Они переглянулись.

— Сан… чего?

— Слухайте. Вы — мои помощники при тяжело раненых. Носилки носить, раны мыть, воду греть, бинты подавать. Поняли?

Кто-то хмыкнул, кто-то кивнул.

— Действуем так: увидели раненого — несёте ко мне. Если не дышит — переворачиваете, очищаете рот, зовёте меня. Ни шагу без меня, но бездельничать не смейте. Тут не шутки. Это война. И каждый из вас может спасти того, кто потом встанет за других.

Они молча выстроились. С этого дня у меня был отряд. Первый медицинский взвод, как я мысленно его назвал. Прислали ещё бинты, соль, немного чистой ткани и ящик с примитивными железными скальпелями. Я показал Трофиму, как ими работать. Марфа перебирала снадобья, мыла миски. Все знали: скоро будет горячо.

На рассвете пришли разведчики. Молча вошли в палатку воеводы, но я услышал — меня пригласили.

— Надо, чтоб ты знал, с чем дело имеем, — сказал Волконский.

На деревянной доске — карта. С грубыми линиями, метками углём. Разведчик показывал:

— Здесь, вон там — два аула. Они соединились. Пятьсот, может, шестьсот сабель. Кони быстрые. У некоторых — щиты, у некоторых — арбалеты. Броня лишь у знатных. Простые — в шкурах. Но быстры. Бьют — и уходят. Ночью не спят. Ходят парами. Были случаи, что из стога сена выходили.

— Нас? — спросил Волконский.

— Сто восемьдесят пять, если считать раненых. Триста с обозом, если стан встанет.

Я молча слушал. Сердце било тяжело. Эти числа — не абстракция. Это значит: кого-то не станет. И я буду выбирать, кого спасать первым.

— Значит так, — сказал воевода. — Пока враги не подошли — укрепляемся. Ставим вторую линию. Лекарь, твой шатёр рядом с командным. Если нас начнут косить — ты первый, кого прикрою. Потому что без тебя мы все в землю ляжем.

Я кивнул. Он сказал не для красоты. Я знал.

Вечером я сидел с Марфой у огня. Мы не говорили. Слышался только звон точильного круга, вояки чесали щиты, кто-то учил мальчишек натягивать тетиву.

— Снова буря, — сказала она тихо.

— Но теперь мы в центре. И нас видно.

И где-то в степи, под звёздным небом, уже двигалась тьма. Но мы ждали. И я был готов.