Дорога в степь начиналась не сразу — сперва были леса, обледеневшие колеи, постоялые дворы с вялыми лошадьми и скупыми возчиками. Трофим вел нас уверенно, будто знал каждый поворот. Он мало говорил, но когда говорил — то кратко и по делу. Марфа держалась спокойно, хотя я чувствовал, как её плечи напрягаются, когда с востока налетал открытый ветер. Впереди был юго-восток. А там — неизвестность.

На четвёртый день пути мы вышли к первым следам тревоги. Сожжённая деревня, ещё дымящаяся. Пепел и угли. Избы лежали на боку, как мёртвые кони. Вокруг — ни души. Только у колодца валялась перевёрнутая кадка и разбросанные детские лапти. Я стоял и смотрел — и в груди холодел стальной комок.

— Не просто разорили, — сказал Трофим, — выжгли до основания. Без следа.

— Люди? — спросил я.

— Или ушли, или не успели.

Я поднял с земли обломок деревянной ложки. Внутри были капли крови. Мы двинулись дальше.

Вечером нас настиг дозорный отряд. Молодой сотник с налитым взглядом предъявил приказ: «Не лезьте без ведома. Мы с ханами ещё не бьёмся, но дело к этому идет. Раненые есть. Бабы в лихорадке. Надобен знающий человек.»

— Я знающий. И я не воин. Где раненые? — спросил я.

— В укреплении, у реки, в полуразваленной часовне. Там семь человек. Один — с пробитым боком, один — с лицом в крови. Слухи ходят: будто не татары, а кто-то другой. В шкурах, с огненными стрелами. Может, из Орды, а может — вольношата.

Мы добрались к укреплению ночью. Оно было построено наспех — бревна, плетни, земляной вал. Внутри — жара, копоть и запах гноя. Больные лежали в углу, как мешки. Стонали. Один хрипел так, что кожа дрожала. Я скинул шубу, вымыл руки снежной жижей и принялся за дело.

У первого — пробитое лёгкое. Я вставил трубку, вывел воздух. У второго — разрыв скулы, я наложил повязку с дёгтем. Марфа кипятила воду, Трофим держал лучину. Никто не мешал. Даже сотник стоял в стороне и молчал.

— Успеешь их вытянуть? — спросил он позже.

— Если не будет новых ран — успею.

— А если будут?

— Тогда и вам, и мне — не спать.

Следующие дни были как лихорадка. Мы двигались вдоль пограничья — от заставы к заставе. Здесь — живот пробит оружием, там — рука гниёт, дальше — у девушки отняло речь после пожара. Я лечил всех. Как мог. Очистил гной из раны крестьянину, которого подстрелили на поле — вытянул остаток стрелы, промыл отваром, зашил жиловой ниткой, прижал ткань с еловым дёгтем. Женщине с обожжённым боком я наложил компресс из топлёного сала и мёда, а потом обернул льняным полотном. Сын мельника бредил — в лихорадке кидался на мать. Я окатил его снегом, обтирал, поил отваром из малины и держал его ладони, пока он не утих.

Всё время — запах гари, кожи, крови. Я не знал, кто эти люди, но каждый из них был мне близок — потому что страдал. А страдание делает всех равными.

И в груди у меня закипала злоба. Не та, что ослепляет, а та, что превращается в решимость. Потому что всякий, кто пришёл с огнём на землю русскую, кто топчет селян, жжёт дома и давит младенцев — тот есть не человек, а зверь. И не будет ему прощения. Уж если не мечом — так рукой моей, твердой и разумной, я остановлю хотя бы смерть.

Я не клялся никому. Но в ту ночь, глядя в пламя, я знал: каждый, кого я спасу, — это щелчок по зубам тем, кто думает, что наша земля пуста и беззащитна.

В одну из ночей Марфа спросила:

— А если дальше будет хуже?

— Значит, будем сильнее.

— Это ты всегда знал?

Я подумал.

— Нет. Но здесь это понял.

Мы не знали, кто был враг. Но знали, что он идёт. Люди приходили в страхе, шёпотом. Кто-то говорил — «татарва», кто-то — «волки с железом», кто-то — «мертвяки, что не горят в огне». Я не верил ничему. Но готовил бинты. Значит, скоро всё начнётся.