Вечером комбат собрал всех в центре лагеря и начал обозначать задачи на грядущий день, где я наконец-то узнал, зачем мы вообще сюда приехали. Суть заключалась в следующем: завтра с утра будут проводиться учения у десанта, мотострелков и танкистов. Они будут отрабатывать определенные задачи, которые нас по сути не касаются. Главное, что нам нужно сделать, так это обеспечить радиосвязью командный пункт. Где за одним из столов будет сидеть комбат и дублировать сигналы с командами в эфир. Это было непосредственно то, что касалось меня напрямую, у нас так-то были и еще станции, но им задачи ставились отдельно.

Комбат дал четко и ясно понять, что ошибаться никак нельзя, разумеется, у десантников есть резервная станция, что в случае чего подменит нас, но допускать этого нельзя. Учитывая, что в командном пункте будет сидеть генералитет, за подобный косяк по головке не погладят. Так что нам было приказано еще сто пятьсот раз все перепроверить и с самого утра быть наготове. Ни в коем случае никто не должен пить, и с утра все должны быстро и четко выполнять свои обязанности. Те, кто не работал на станции, будут выставлены в оцепление и ни в коем случае не должны покидать свои посты, чтобы какой-нибудь любопытный офицер не нашей части не забрел к нам в лагерь.

В общем, о важности завтрашнего дня комбат говорил больше часа, но оно и понятно, в первую очередь схлопочет именно он, а дальше по остаточному принципу. Для меня как солдата срочной службы в принципе как с гуся вода, что с меня взять-то? Но подводить начальство не хочется, все же мне не завтра домой, а еще служить и служить.

Особое внимание было уделено прапорщику Синько, который обижался на комбата за то, что тот его прилюдно выпорол за пьянство.

После этого мы разошлись на отдых, подъем завтра в шесть утра, начало работы запланировано на восемь ноль-ноль. Нам с Синько к этому времени нужно будет протянуть кабель длиной в сто метров до штабной палатки и установить в нее пульт управления, с помощью которого комбат будет выходить в эфир, передавая команды через нашу станцию.

– Димон, переживаешь? – спросил у меня Степка, лежа на соседней койке.

– С чего бы? – уточнил я.

– Ну как, такая ответственность, прикинь, что-то сломается. – предположил он.

– Типун тебе на язык! Ты лучше за себя переживай! – недовольно фыркнул я, накрывшись одеялом с головой.

– А мне-то чего переживать? Стой у входа в лагерь, лицом торгуй и все дела. – возмущенно спросил он.

– Ага, вот припрется сюда какой-нибудь шальной генерал, а ты попробуй его не пропусти. Откажешь, он тебе быстро путевку на Новую землю выпишет, будешь там белым медведям спину чесать. А пропустишь просто так, тебя потом комбат пришибет, не сразу конечно, как в часть вернемся, дрочепыгу запаркуем, вот тогда прям у бокса и кончит, и снегом присыплет. И найдет тебя Степка только когда снег растает. – максимально серьезным тоном сказал ему я.

– #ля, Димон, ну вот что ты нагнетаешь-то? Мне аж стремно стало, я что-то про генералов не думал. А что делать-то, если придет? – задумчивым голосом промычал он.

– Да ладно, я же шучу, не напрягайся. А если и придет, будь вежливым и тактичным и зови сразу Афанасьева, он тут за старшего будет, а рацию тебе однозначно выдадут. – успокоил я товарища.

– Вот умеешь же ты жути нагнать, а потом сразу успокоить, страшный ты человек, Димон. У меня от таких эмоциональных качелей скоро депрессия начнется. – рассмеявшись сказал он.

– Я сейчас вас на вечернюю пробежку отправлю! Если хлеборезки свои не закроете! – недовольно зашипел Гросс, проснувшись от нашей болтовни.

– Есть закрыть хлеборезки! – сразу ответил я и замолк, хотя на смех так и пробивало.

Вот всегда так, когда нужно быть максимально серьезным и собранным, в голове обязательно всплывет какая-нибудь бредовая шутка, и тебя так и тянет засмеяться. Сейчас меня так и распирало от фразы «закрыть хлеборезку». У Степана была точно такая же проблема, он двумя руками зажал свой рот и уже выгнулся в дугу, едва сдерживая смех.

– Ххх. Хых. – издал я звук уже не в силах сдерживаться.

И в ту же секунду Степан сдался и залился хохотом, а тут уже и я следом. Хохотали мы минут пять без остановки, под разъяренный крик Гросса.

– Ну что, смешно теперь? – спросил у нас старший сержант Гросс, перед тем как зайти обратно в КУНГ.

– Никак нет, товарищ старший сержант. Вы простите нас, пожалуйста. Просто вы про хлеборезки очень смешно сказали. – сделав безобидный вид, извинился перед ним Степан.

– Что-то ваши товарищи не рассмеялись. – ответил Гросс и скрылся за дверью.

– #ля, Димон, ну кто тебя просил так ржать-то? Лошадь Пржевальского! Нет, ты конь в камуфляжном пальто! Я почти успокоился, и тут ты, сука, заржал. – недовольно ворчал Степан.

– Ага, как же, сам-то залился так, что хрен заткнешь. А вообще оба хороши, спать надо было, а не трещать! – тяжело вздохнув, сказал я, глядя на большую катушку с связным кабелем, которую мы держали на весу, воткнув в ее середину лом.

– И долго держать-то? – спросил у меня Степка.

– А я знаю? Хочешь пойти спросить? – пожав плечами, ответил я.

– Ага, как же, спросишь тут, до утра тогда простоим. Ты это, лом выше подними, а то весь вес на мне! – просипел Степан.

– Ну да, на тебе, блин! На мне весь вес, я же не такой высокий, как ты, и не такой сильный. Так что стой и помалкивай! – ухмыльнувшись, ответил я.

Вдруг из своего вагончика на улицу вышел комбат, и, судя по тому, что он был без бушлата, он отправился в туалет.

– А вы что тут? Медь воруете? – нахмурившись, спросил он у нас.

– Никак нет! Перетаскиваем катушку в другое место, а то под ногами мешается. – отрапортовал я комбату.

– Ну-ну, перетаскивайте. – ответил он и пошел дальше.

Спустя минут десять комбат шел обратно и опять остановился около нас.

– Что-то вы медленно ее тащите. – ухмыльнувшись, сказал он.

– Товарищ полковник, так это уже вторая! – тут же ляпнул ему Степка.

– Что натворили-то? – рассмеявшись от находчивости моего товарища, спросил он у нас.

– Да так, посмеялись, людям спать мешали. – честно ответил я.

– Ладно, завязывайте, идите отдыхать, завтра тяжелый день. – скомандовал нам и пошел в свой вагончик.

Мы поставили катушку и лом на место и тихонько, словно мышки, вошли в КУНГ и легли на свои кровати. Утром мы сразу по команде подскочили на ноги и, выпив по кружке растворимого кофе, отправились каждый по своим делам. Выйдя на улицу я сразу съежился от мороза, пар шел изо рта, а руки без перчаток сразу закоченели. На улице еще было еще темно и я, взяв термометр, что висел на КУНГе повернул его в сторону горящего прожектора.

– Минус тридцать семь, какая прелесть. – сказал глядя на Степана.

– Нормально так, надеюсь с рассветом поднимется хоть немного, а то я охренею там стоять. – с надеждой в голосе сказал Степка доставая сигареты из кармана.

Перекурив я сразу отправился в станцию и, стоило мне открыть дверь, как мне в нос ударил жесткий запах перегара, едкого табачного дыма и потных носков.

– Сука, даже не моется, вот что за человек то такой! – подумал я и вошел в КУНГ, включая свет.

На столе свернувшись в позу эмбриона лежал Синько, а на полу лежала пустая бутылка водки. «И где он их только берет?» – подумал я и начал будить прапора.

– Товарищ прапорщик! Пора вставать! Кабель тянуть надо! – начал кричать я толкая прапора за плечо.

Но отклика я не заметил, прапор крепко и сладко спал. А время то шло, в восемь ноль ноль пульт должен был уже стоять в палатке, а стрелка часов уже подходила к семи тридцати.

– Да чтоб тебя, алкота несчастная! – выругался я в сердцах и выбежал из станции, дверь я специально не закрывал, чтобы хоть как-то проветрилось.

Чувствуя ответственность, возложенную на меня, я схватил первую катушку и поставил ее на станок. Затем, отстегнув с нее фишку, бегом побежал в сторону палатки, мне нужно было натянуть два провода по пятьдесят метров. Главная проблема была в том, что делать одному это было крайне неудобно, кабель задубел и очень плохо гнулся, так что мне приходилось возвращаться к станку и вручную все разматывать, а затем растягивать этот самый кабель. Разобравшись с первой длиной, я сразу забежал в станцию и включил передатчик, чтобы он нагрел свои лампы, и тут же побежал натягивать вторую длину.

– Минус тридцать семь? Ну-ну-нах! – пробурчал я сам себе под нос, вытирая рукавом бушлата капли пота со своего лба.

Давненько я так активно не бегал, к станку, от станка, потом натягивал кабели и уже в завершении задачи рванул с пультом в палатку. Благо, большого начальства там еще не было, лишь такие мелкие, как наш комбат, занимали свои посты, но входить внутрь все равно было страшновато.

– Эй, воин, а ну стоять! – тормознул меня десантник с полковничьими погонами.

Я сразу замер как статуя, боясь шелохнуться, я даже дышал через раз, а это было крайне тяжело, учитывая сколько кругов я тут нарезал.

– Это что у тебя, вынос от стосороковой что ли? – изумившись, спросил у меня полковник.

– Так точно! – звонко ответил я.

В этот момент мимо проходил еще один полковник, и первый полкан, что тормознул меня, схватил второго за рукав.

– Михалыч, глянь, что тут боец притащил. – восторженно сказал он, указывая на пульт у меня в руках.

Полкан замер на месте и сфокусировал взгляд сначала на мне, а потом и на зеленном ящике, что я держал.

– Да ну на #уй! Я таких с двухтысячных годов не видел. – радостно вскрикнул он, глядя на артефакт.

Ну так-то да, моя станция была на порядок старше меня, она была восемьдесят шестого года выпуска.

– И что, работает? – спросил у меня второй полковник.

– Так точно! – ответил я.

– Ну дела, прям ностальгия, я на такой еще будучи курсантом работал. – радостно сказал первый полкан.

– Ладно, боец, беги, трудись. – сказал мне второй полкан с улыбкой до ушей и даже открыл мне дверь в палатку.

Палатка была очень приличных размеров, метров тридцать в длину и метров пять в ширину, плюс высокий потолок. Палатка и все имущество в ней принадлежало десантникам, и оказавшись внутри я понял, чем была вызвана такая реакция офицеров, тормознувших меня.

Всюду стояли ноутбуки, на стенах висели экраны, на которых отображались карты, офицеры, что тут находились, ходили с гарнитурами, в общем, прям все так технологично, и я такой стою со своей шарманкой, даже стыдно стало. Увидев комбата, что сидел с краю и явно так же, как и я, чувствовал себя не в своей тарелке, я поднес вынос, и он сразу указал мне на небольшое отверстие в палатке, куда нужно засунуть кабель для пульта.

– А почему ты принес, а не Синько? – нахмурившись, прошипел комбат.

– Он там в станции копошится. – сразу ответил я.

– Ну-ну. Как готов будешь, дай знать по рации, проверим работу. – недовольно хмыкнул комбат, и я выбежал на улицу.

Оббежав палатку, я просунул кабель в ее отверстие, и комбат затащил его на необходимую длину, а я галопом бросился к станции. Синько как спал, так и спит, только укутался посильнее в свой прокуренный бушлат. А я, быстро настроив передатчик, связался с комбатом по рации, и тот, пощелкав тангентой, начал активировать передатчик.

– Все в норме, товарищ полковник! – доложил ему я.

– Отлично, перекури пока. Перед началом работы я с тобой свяжусь. – ответил он.

Только я выдохнул с облегчением и закурил сигарету, не выходя из станции, как вдруг услышал матерные крики с улицы.

– Стой! Куда прешь?! Стой, мать твою! А затем раздался какой-то подозрительный звук, словно тетиву натянули, и станция слегка покачнулась.

Чувствуя неладное, я выскочил на улицу и увидел, как по дороге, где были уложены кабели, проехал бульдозер и оборвал их все к едрене фене. Кто-то из десантников выволок тракториста из кабины и тыкал носом в разорванные кабели, а тот лишь отмахивался от него и орал что-то невнятное.

– Сука! Что делать-то? – вслух выругался я, понимая, что в запасе у меня только один провод, порвали мне один кабель, но вот фишка, что цеплялась к КУНГу, треснула от натяжения и также требует замены.

Понимая, что у меня в запасе есть только еще одна длина, я сразу рванул к нашей «шишиге», эта станция почти как моя, только миниатюрная, и кабели у нас одинаковые. Кое-как выпросив пятьдесят метров кабеля, я побежал вместе с ним к станции, а затем начал разматывать его. Благо, эта катушка стояла в КУНГе машины, кабель был теплым и разматывался без проблем. Я видел, как Семен стоит в стороне, переминаясь с ноги на ногу, и с жалостью смотрит на меня. Видно, что хочет мне помочь, но не может сойти с места. Остальные также заняты, кто стоит на посту, а кто готовит завтрак, один я ношусь как ошпаренный, а прапор, чья задница должна пылать от возникших проблем, продолжает сладко спать. Натянув новые кабели и закинув старые под машину, я опять решил проверить связь с комбатом, параллельно пытаясь разбудить Синько, но тот все так же не реагировал, лишь изредка мычал. Только я собрался связаться с комбатом по рации, как передатчик вырубился. Я уже подумал, что свет отшибло, но нет, приемник работал.

– Да бляха-муха! Синько, сцуко, давай поднимайся! У нас ЧП! – зарычал я, но никто, включая прапора, меня не слышал.

Я начал клацать по тумблерам, но станция не реагировала, и, как я понял, что-то где-то пошло не так, и она ушла в защиту. Где-то что-то стало замыкать, а где именно, черт его знает. Я начал лазить всюду, стучать руками по стенкам передатчика и пульта управления станцией, надеясь, что оно само заработает, но нет. Когда я стукнул по пульту, в нем что-то звякнуло. Понимая, что такого быть не должно, я взял отвертку и, открутив винты, что фиксировали дверцу, открыл ее. Увидев в этом щитке бутылку водки, что замкнула своей крышкой одну из плат, я готов был разбить ее о голову прапора и обязательно сделал бы это, но вот времени у меня на это не было. Всей душой надеясь, что там ничего не сгорело, я вынул бутылку и щелкнул тумблером, включая передатчик, и он, к моей великой радости, завелся.

– Слава богу! – радостно сказал я и, дождавшись, пока он нагреется, сразу перенастроил его на всякий случай и попросил комбата пощелкать тангеттой, что он сразу и сделал. Доложив ему, что все в норме, наконец-то я выдохнул и вытер очередную порцию пота, проступившего на лбу.

– #удак ты, Синько! Сука, расколотить бы тебе твою хлебалушку за такие поступки! – выругался я и, отвернувшись, я понял, что дверь в станцию была все это время открыта, и у входа стоял капитан Афанасьев.

– Что, совсем никакой? – спокойно спросил он у меня.

– Так точно! – встав на ноги, ответил ему я.

– Вот же #удень! – ударив кулаком в дверь, прошипел Афанасьев.

– Дим, ты сам справишься? Сможешь отработать? – с надеждой в голосе спросил у меня капитан.

– Думаю, да. – согласно кивнул я.

– Думаешь или сможешь? Если не уверен, лучше сразу скажи. – все же уточнил он.

– Точно смогу, вроде все уже в норме. – ответил я. – Только бы это тело убрать отсюда, мешается. – кивнул я в сторону Синькова.

– Не вопрос, а ты это, молодец! Вернемся, с меня причитается. – явно чувствуя неловкость за Синько, сказал мне капитан и ушел в сторону КШМ.

Через пару минут ко мне в станцию зашли Гросс с Ванцовским, взяли прапора под руки, выволокли на улицу и потащили в сторону КШМ. На часах было семь сорок пять, я, немного отдышавшись, вышел на улицу и выкурил сигарету, чтобы немного успокоить свои нервы. Трясло меня так, словно я сидел на стиральной машинке во время отжима, и это было вовсе не из-за холода. Трясло меня от злости, ярости, что не покидала меня.

– Ну тебе же русским языком сказали не пить! Завтра важный день! А он все равно в бутылку полез! Вот я подписался, конечно. – пиная снег от злости, прошипел я и, выбросив окурок в сугроб, забрался обратно в КУНГ.

Настало время Ч. Комбат связался со мной по рации и предупредил, что сейчас пойдет работа. Я сказал ему, что готов, и сел напротив передатчика следить за показаниями датчиков, а также надел наушники, чтобы слышать, что он говорит. Пошла первая передача. Комбат четким командным голосом начал связываться с экипажами, и только он отжал тангетту после своей явно отрепетированной речи, как передатчик тут же вырубило от перегруза.

– #ля! Да за что мне все это! – выругался я во весь голос и, щелкнув тумблер, начал настраивать его заново.