Подготовительные дни пролетели очень быстро, а главное, очень увлекательно. Все начиналось хорошо, и я с удовольствием ждал предстоящий выезд, но кое-что пошло не по плану. А именно, Юдин заболел, он еще с самого утра поздоровался со мной гнусавым голосом. И весь день кашлял, при этом постоянно сморкаясь в платок. На вопрос, все ли с ним в порядке, он лишь отшучивался. Но когда колонну из пяти военных автомобилей выстроили на строевой смотр и комбат лично проверял готовность транспорта, тут-то Юдин и попал в его теплые и заботливые руки.

Комбат минут десять кричал на него, обвиняя в сокрытии болезни, о том, что он может всех там заразить и как итог задача будет сорвана, а это уже попахивает саботажем. Юдин же пытался хоть как-то оправдаться, мол, отоспится и утром будет как огурчик, зелененький и в пупырышках. Но комбату его юмор не подошел, и он напинал нашему огурчику по его горькой жопке. Точнее, влепил выговор и отправил на больничный.

В этот момент мне стало как-то неуютно, ведь из радистов остался только я. А принимая в расчет весь уровень предстоящей задачи, мне, мягко говоря, было не по себе. А что, если что-то сломается и я не смогу починить? Или просто ошибусь на нервах, как быть-то? Но паниковал я зря, комбат был мудрым военным и понимал, что на солдата срочной службы подобные задачи возлагать нельзя. Так что тут же назначил мне нового начальника, прапорщика Синько.

Прапорщик Синько – это тот самый человек, который полностью соответствует своей фамилии, или же фамилия соответствует его образу жизни. Между собой мы называли его Перегаром. Вообще, он был безобидным мужиком, занимался своими делами, до срочников ему дела не было, у него всегда во всем был свой интерес, а именно бутылочка пивка или чекушка, что лежала во внутреннем кармане кителя. Подобный образ жизни сильно повлиял на него, и в свои тридцать пять он выглядел на все пятьдесят. Морщинистое, красное и постоянно отекшее лицо, желтые зубы, залысины на макушке и лбу, пивной животик, ну а про запах перегара и говорить не стоит. Он довел себя до такого состояния, что ни ротный, ни комбат не могли понять, когда он пьян, а когда нет. Но нужно отдать ему должное, как специалист он просто великолепен, в любом состоянии Синько может идеально настроить свою станцию и устранить любую неполадку. Это меня обнадеживало, и я выдохнул с облегчением.

Строевой смотр был проведен, к нашей ласточке вопросов не было, ну еще бы, стоит и блестит, отражая свет фонарей. Зря мы что ли со Степаном колеса гуталином начищали. После строевого смотра мы погрузили в машины различное имущество, такое как матрасы, столы, кровати, сухпайки и прочее добро. А после все разошлись на отдых, контрактники и офицеры по домам, ну а мы вернулись в казарму.

Подъем у нас был в четыре утра, так что я сразу же умылся, затем подготовил свой вещмешок, загрузив его кофе, печеньками, дошираками и сигаретами, а после лег спать в предвкушении утреннего выезда. Уснул я быстро и вроде бы только закрыл глаза, как проснулся от того, что меня тормошит Степан.

– Тебе чего надо? – недовольно фыркнул я.

– Да ничего! Вставай давай, скоро выезд! – прошептал он мне в ответ.

– Уже? – удивленно спросил я.

– Ага, хорош на массу давить, пора работать. На улице под тридцать градусов мороза, сейчас замаемся нашу торопыгу заводить! Так что давай, шевели булками! – ухмыльнувшись, ответил он и пошел в сторону центрального прохода.

– Точняк, любишь кататься, люби и с санками #баться. – ответил ему я и, протерев заспанное лицо, начал собираться.

Как говорится, лучше семь раз покрыться потом, чем один раз инеем, так что я надел на себя две теплых блузы, затем комплект формы старого образца типа «Флора», также известной как «Березка» или «Стекляшка». После утреннего туалета у нас было немного времени, чтобы выпить кофе, а после мы пошли на улицу.

Колонна состояла из двух сто тридцать первых ЗИЛов, Урала с прицепом, «шишиги» или ГАЗ-66 и двух КАМАЗов: один обычный грузовой, а второй был с КУНГом и прицепленным к нему вагончиком типа СВ (солдатский вагончик). Правда, он был подготовлен под комбата, там стоял диван, отопитель, холодильник и даже телевизор. Урал и КамАЗы уже вовсю тарахтели, а вот наши старушки, покрытые толстым слоем инея, пока стояли колом.

Накинув клеммы, Степан вдавил массу и, покачав топливо педалью газа, начал повернул замок зажигания. Стартер с трудом начал вращать советскую V-образную восьмерку, но с каждой секундой все ускорялся и ускорялся. И в итоге машина начала схватывать, двигатель начал раскручиваться все сильнее и сильнее, чихая и выплевывая клубы дыма, и хоть неровно, но все же завелся. А через пару минут работы он полностью перестал троить, и, находясь рядом с ним, даже стало возможным нормально разговаривать, не срывая глотку на громкий крик.

Машина завелась, а значит, в нее пора заливать воду, про антифриз и тосол в армии, конечно, наслышаны, но в машины, которые редко куда-то ездят, его попросту не заливают. Штука дорогая, выдают ее мало, залить в систему нужно много, а если течь в охлаждающей системе и все вытечет на землю? Так что проще по старинке: завел, дал команду бойцам, они воды нальют, а по приезду в пункт назначения сольют, тут главное не упустить момент, а то можно и мотор заморозить.

Наносить воды была та еще морока, сначала нужно подняться в казарму, а потом с ведрами спуститься вниз по ступенькам, пытаясь не разливать воду, затем забраться на высоченный бампер машины и залить ее в трясущуюся от вибрации горловину радиатора. Сделать-то мы это сделали, правда, облились все и стояли сейчас в курилке, смоля сигареты в форме, покрытой коркой льда.

Все машины были заведены и прогревались, освещая плац светом своих фар. Морозец на улице так и не собирался отступать, промораживая нашу одежду.

По плацу пронеслась команда «Экипажи строиться!», и мы со Степкой бросили окурки в урну, а затем бегом рванули к машине, где нас дожидался прапорщик Синько. Увидев нас, он поздоровался с каждым за руку, при этом обдав свежим перегаром. Тем временем к колонне подъехала буханка, и из нее выскочил комбат с папкой документов в руках. Он быстренько проверил всех по списку, а затем проверил документы у водителей, вручая каждому путевой лист. Затем он напомнил всем порядок, по которому мы будем двигаться по трассе, обозначил крейсерскую скорость и что, если хоть один #удень попробует обогнать его буханку, то он лично выкинет его на обочине и сам сядет за руль, и колонна пойдет дальше.

– Ага, #ля, обгони на этой дрочепыге кого-нибудь, дай бог шестьдесят километров из нее выжать. – пробурчал Степан себе под нос.

– Что, все настолько плохо? – уточнил я у товарища.

– Сейчас сам поймешь, резина и так дубовая, а сейчас вообще задница полная, километров сто проехать нужно, чтобы она опять круглой стала. Про сход-развал я вообще молчу, в общем, чуть больше сорока, и уже словно по стиральной доске едешь. – пояснил он мне.

Дождавшись команды «По машинам», мы со Степаном быстро запрыгнули в кабину, а то уже успели порядком промерзнуть. Печка молотила по полной, но в кабине было по-прежнему холодно.

– А что это? Не работает, что ли? – уточнил я у товарища, глядя на пар, идущий изо рта.

– Ну, на месте всегда так, сейчас поедем, нагреется, не переживай. – улыбнувшись, ответил он мне.

– Воин, а ну-ка выйди из кабины. – обратился ко мне Синько.

– Хотите в серединку? – улыбнувшись, спросил я у прапора.

– Нет, хочу половинку. – хохотнув, ответил он, и, дождавшись, пока я вылезу из кабины, Синько поднял наше сиденье и достал из ящика с инструментами пакет. И когда мы уже уселись в кабине, он продемонстрировал мне бутылку водки объемом ноль пять литра, на этикетке которой было изображение половины буханки черного хлеба и название «Половинка». Не успели мы еще за КПП выехать, как прапор откупорил бутылку, жадно припал к ней губами, за раз отпив примерно треть, при этом без закуски. Он даже не поморщился, лишь закурил сигарету и, сделав пару затяжек, с облегчением вздохнул.

– Если курите, можете курить спокойно, разрешаю. – как-то по-гусарски сказал он, довольно улыбнувшись, и, расстегнув пуговицы на бушлате, уселся поудобнее.

Нам предстояло проехать почти четыреста пятьдесят километров, с одной стороны, это немного, но это если смотреть на это из окна легковой комфортной машины. А стоило нам выехать на трассу и начать набирать скорость, я сразу понял, о чем говорил Степан. Вся машина начала дребезжать и звенеть, и трястись, словно я сижу не на кресле в грузовике, а на стиральной машинке в момент отжима.

Мы ехали предпоследними, перед нами шел ЗИЛ с КУНГом КШМ (командно-штабной машины), в котором мы будем жить. Хотя я себе слабо представлял, как мы сможем в ней уместиться. Но раз начальство сказало, что сможем, значит, сможем. За нами следом ехала «шишига» с маленьким КУНГом, и, глядя в зеркало, я видел, что водитель и его пассажир едут там с кайфом, попивают чаек из термоса, а главное, сидят в одних футболках, в то время пока у нас в кабине температура едва за ноль перевалила. Радовало, что хоть курить можно было и без всякого разрешения.

Мы ехали по пустой дороге, встречные машины изредка мелькали мимо нас. На улице было темно, и рассвет особо не спешил к нам навстречу. Хорошо, что мы хоть не первыми ехали, а то свет фар оставлял желать лучшего, лампы были старыми, и их накала едва хватало, чтобы освещать КУНГ впереди едущей машины, а черный асфальт было видно постольку-поскольку. Ну а чего на него смотреть-то? Клиренс у нас будь здоров, три моста плюс блокировки, бездорожьем нас не напугать.

Не проехали мы и пятидесяти километров, как Синько уже в одно лицо приговорил «Половинку». Он травил нам разные армейские истории, и с каждым километром его речь была все менее и менее внятной, а в какой-то момент он просто вырубился посреди предложения и захрапел.

– Во дает. – хохотнул я, глядя на Синько.

– Да, тот еще кадр. – согласно кивнул Степан.

Через сто километров колонна начала резко сбрасывать скорость, и мы въехали на большую парковку для грузовиков, где стояло много фур. Из машин мы, разумеется, не вылезали без разрешения комбата, который появился на горизонте примерно через пять минут. Он подошел к водительской двери и сам открыл ее. Все это время я пытался разбудить Синько, но тот никак не реагировал ни на мой голос, ни на тряску.

– Мать твою ити! Вы что тут, бухаете, что ли?! – вскрикнул комбат, учуяв запах перегара.

– Никак нет! – тут же отчитался Степан, подскочив на месте, при этом ударившись головой в потолок.

– Синько, сука! Я так и думал, #ля! Пьянь конченая, вот не хотел же его брать! – начал ругаться комбат и обошел машину с другой стороны.

Когда комбат открыл пассажирскую дверь, прапор, словно мешок с картошкой, упал пластом на притоптанный колесами снег. Я, конечно, попытался его поймать, но, увы, не удержал. Пальцы соскользнули, не в силах затянуть такой вес обратно в кабину.

– М-да. – цокнул комбат, глядя на прапора.

– Семенов, сигарета есть? А то я в машине оставил. – спросил он у меня.

– Так точно! – ответил я и протянул комбату сигарету и зажигалку.

– Спасибо. – кивнул мне комбат. – Значит так, затащите этого кадра ко мне в буханку, там стоит в кузове термос с горячим чаем и бутерброды, попейте горяченького и перекусите. – уже успокоившись, сказал он.

– Есть! – ответил я и вылез из машины.

– Машина как себя ведет? – спросил комбат у Степана.

– Нормально, тяга есть, тормоза работают, трясется правда вся, но чем дальше едем, тем лучше. – отчитался Степка, встав по стойке смирно.

– Дальше едете вдвоем, этот пока у меня в будке поедет, печку отключу, он в таком вытрезвителе быстро в чувства придет. – хохотнул комбат и пошел в начало колонны.

Мы же с товарищем взвалили прапора на плечи и поволокли его следом за комбатом.

– Это же как развезло его с одного флакона. Вообще в зюзю наклюкался. – начал я причитать, недовольный своей ношей.

– Старость, друг мой, это ты сейчас ноль-пять выпьешь и плясать пойдешь, а вот попей с его, тут уж и со стакана падать будешь. – начал философствовать Степан.

– Упаси господь так пьянствовать. – едва не перекрестился я.

Увидев нашу ношу, народ, что собрался у буханки, начал громко хохотать. В ход пошли различные искрометные шуточки. Типа: «Вон как прапор устал, мы ехали, а он, поди, педали крутил, чтобы не отставать». Шутки шутками, но мы открыли боковую дверь буханки и уложили прапора на пол, а Степан еще заботливо застегнул ему пуговицы на бушлате. Позади буханки стоял большой термопот с железными эмалированными кружками и пластиковый контейнер с бутербродами, правда, вместо колбасы на них лежало нарезанное сало.

Чаек был горячим, крепким и сладким, а бутерброды очень даже питательными, все же сало есть сало. Попив чаю, слопав по паре бутиков и справив нужду, мы вернулись в машину. По пути в обратную сторону меня окликнул комбат и вручил рацию.

– Забыл отдать, как пользоваться знаешь? – спросил он у меня.

– Так точно. – ответил я.

– Хорошо, значит, в эфир говорить только по делу, лишнего п#здеть не нужно, а то огребете! Понял меня?

– Так точно.

– Вот и хорошо, дуй в машину, сейчас поедем. Следующая остановка через сто километров.

На улице уже стало светло, и мы спокойно двигались по правой полосе широкого шоссе. Ехали неспеша, пятьдесят-шестьдесят километров в час. Без прапора в кабине была благодать, мы со Степкой спокойно болтали о разном и слушали радио, которое тут кто-то до нас установил. Слышно было просто ужасно, древние динамики сильно хрипели, плюс помехи, но это явно лучше, чем ничего.

Следующая остановка была также на парковке для грузовиков. Водители фур с любопытством поглядывали в нашу сторону, как мы толпились у небольшого ларька, где продавали горячие пирожки и кофе. Мы со Степаном затарились по полной и потом довольные, как слоны, уплетали горячую выпечку, сидя на капоте. Мы бы поели и в кабине, но к нам вернулся наш дрожащий от холода и протрезвевший прапор.

Комбат опять сделал обход колонны, посмотрел на нас, а после обратился к Синько.

– Не вздумай больше пить, иначе я тебя оттяжками от антенн к крыше примотаю и до самого полигона там ехать будешь! – пригрозил ему комбат.

– Такое больше не повторится! – с жалобной миной на лице ответил прапор.

Но комбат тертый калач и залез в ящик для инструментов, откуда изъял черный пакет с еще одной бутылкой «Половинки». Ну а что, все верно, половинок всегда должно быть две.

– Синько сейчас, наверное, очень обидно и больно. – сказал я, глядя в спину комбата.

– Это еще почему? – спросил Степан.

– Ну как почему? Полкан забрал его вторую половинку. – захохотав, ответил я.

Степан не сразу понял мою шутку, закатился звонким смехом и, потеряв равновесие, скатился с капота и упал на холодную дорогу.

Правду говорят люди: горбатого только могила исправит. Так и нашего Синько. Только мы выехали с парковки, как он тут же скинул с себя бушлат, открыл крохотный бардачок, что расположен на торпеде, и засунул в него руку по самый локоть, а затем извлек откуда-то из недр еще одну бутылку, но уже коньяка. А главное, надоедливый звон, что всю дорогу досаждал нам, сразу прекратился.

– А от комбата не влетит? – нахмурившись, спросил я у Синько.

– Тебе-то не все равно? – искренне спросил у меня прапор.

– Так-то все равно. – пожав плечами, ответил я.

– Ну вот и чудненько. – ответил прапор и, открыв крышку, жадно присосался к горлышку бутылки.

– Главное, чтобы рикошетом в нас не отлетело. – сделал тонкое замечание Степан.

– Не ссыте, парни, я все возьму на себя. – гордо заявил прапор, опять припав к горлышку бутылки.